Ты должен мне, Джим

Освальд стоит напротив двери в квартиру Джима и нервно сжимает в руках бутылку Бордо. В кармане пальто – смазка, презервативы и «Виагра» на случай… на случай. В голове – хаос. Дверь перед его носом распахивается, и Освальд видит недовольное лицо Джима. Неужели Гордон надеялся, что он отступится? Без лишних слов Джим забирает протянутую бутылку из его рук и уходит с ней, по-видимому, на кухню. Освальд пару мгновений неловко мнётся на пороге, а потом всё же проходит и стаскивает с себя пальто, взглядом ища вешалку. – На тебе много одежды, – Освальд вздрагивает и, обернувшись, видит прислонившегося к дверному косяку Джима. – Это хорошо. Выпьешь для начала? Почему-то от его голоса у Освальда по телу пробегает холодок. Он кивает и следует за Джимом на кухню. Тот открывает бутылку, достаёт бокал и наливает вино. Глядя на Гордона непонимающе, Освальд всё же решается спросить: – А ты? – А я уже, – невесело хмыкает Джим, протягивая ему бокал. Освальд не знает, как умудряется не подавиться под его внимательным взглядом, осушая бокал залпом. «Что-то идёт не так», – бьётся в голове настойчивая мысль, но Освальд отмахивается от неё. Он же не расставленных по квартире свечей и лепестков роз на кровати ждал, верно? По факту он вынудил Джима согласиться на это, и глупо было бы ожидать воодушевления с его стороны. Гордон принимает из его чуть подрагивающей руки пустой бокал и, отставив его, молча проходит в комнату. Освальд следует за ним, стараясь дышать ровнее и игнорируя волнительное жжение в груди, списывая его на вино. – Стой здесь, – говорит Джим, когда Освальд оказывается на середине комнаты. Он недоумённо смотрит, как Джим идёт дальше и усаживается в кресло возле низкого столика. Быстрым взглядом в полумраке комнаты – из источников света здесь только торшер возле Джима – Освальд подмечает небольшой пакет на столике с эмблемой аптеки и стоящий рядом с ним стакан с тёмной жидкостью. По бутылке неподалёку Освальд понимает, что это виски. Также он догадывается, что может быть в пакете, а потому неумолимо заливается краской. Благо, Джим не обращает на него внимания, подливая виски в стакан и беря в руку пульт. Освальд мнётся, не зная, что думать, осматривается незаметно дальше и, заметив вдали комнаты кровать, краснеет ещё больше. Чувствуя себя школьником, он слегка расправляет плечи, чтобы выглядеть не так жалко, а затем натыкается на цепкий взгляд Гордона. Жёсткий и безэмоциональный. – Я хочу, чтобы ты станцевал для меня стриптиз. Освальд моргает, и через мгновенье смысл слов до него доходит. Это просто смешно, но смеяться отчего-то не тянет. Наверное, оттого, что взгляд Джима ясно даёт понять – на самом деле он хочет не этого. А вот унизить Освальда, сделать посмешищем – это да. Освальд сглатывает нервно и пытается улыбнуться. – Джим, ты уверен, что… – Это моё условие, – жёстко обрывает его Гордон, смотрит внимательно и, протянув руку к торшеру, направляет свет лампы прямо на него. – Либо танцуй, либо проваливай. Освальд подслеповато щурится на яркий свет и понимает, что на сострадание от такого Джима рассчитывать не стоит, а потому с мученическим выражением лица кивает. Джим щёлкает пультом, и по комнате растекаются негромкие звуки медленной музыки. А у Освальда гудит в ушах, и стойкое желание провалиться сквозь землю, кажется, сейчас прожжёт грудную клетку. Он уверяет себя, что глаза слезятся от яркого света, а не от осознания собственной непривлекательности, выставленной перед Джимом напоказ. Повлажневшие вмиг пальцы скользят по пуговицам, не желая совершить простое, казалось бы, действие – вынуть их из петель. Освальд не отводит взгляда от выглядящего расслабленным Джима и, расправившись-таки с пуговицами, неловко стягивает с плеч пиджак. – Нет, – прицокнув языком, постановочно тянет Джим, и Освальд, вздрогнув, замирает. – Разве я сказал «разденься под музыку»? Нет. Танцуй, Пингвин! Его прозвище режет слух. По идее, это не должно его трогать, но в данный момент Освальду абсолютно не хочется его слышать. И он знает, что Джим в курсе. Гордон словно специально от души давит на все болевые точки разом и ждёт. Ждёт, что Освальд развернётся, сбежит, отступится. Освальд сжимает зубы и начинает покачиваться в такт музыке, протягивая руки к галстуку. В глазах Джима он замечает промелькнувшую досаду и больше ничего. Ни-че-го. Как просто, казалось бы, но от этого в груди всё сжимается. Освальд откидывает галстук в сторону и принимается за жилет. Да, если стриптиз и призван возбудить смотрящего, то явно не в его случае. Освальд чувствует себя до крайности глупо, в свете направленного на него торшера демонстрируя собственное тело, далёкое от идеального. Глупо и ни капли не сексуально. Он уже тысячу раз успел пожалеть, что решил взять на понт самого Джеймса Гордона. Ведь Джим – единственный, кто может причинить ему боль, даже не прикоснувшись. И единственный, кому это сойдёт с рук. Освальд расстёгивает рубашку, продолжая покачиваться под музыку и игнорируя боль в ноге. Он не знает, что имел в виду Джим под словом «танцуй», но понимает, что, в принципе, это неважно. Вряд ли у Джима фетиш на стриптиз, смысл совсем не в этом, а в том, чтобы выставить его, Освальда, напоказ так прямо и без всяких увиливаний. Мол, смотри сам, что ты пытаешься мне предложить. Лишний раз напомнить ему, насколько он жалок и непривлекателен для Джима. От своей части уговора Гордон не откажется, но сделает всё возможное, чтоб отказался Освальд. И они оба знают, что это бесполезно. Волнение прошло или попросту отступило на второй план, и Освальд чувствует себя просто уставшим. Несчастным и уставшим человеком, которому для того, чтобы получить хоть немного ласки от того, кого он любит, следует перед этим пройти если не девять кругов ада, то половину из них точно. Освальд наклоняется, чтобы стащить туфли с ног, даже не пытаясь сделать это хоть сколь грациозно. Смысл? Это смотрелось бы ещё глупее, чем есть сейчас. Рука замирает над ширинкой, но, мысленно вздохнув, Освальд тянет «собачку» вниз и снимает с себя брюки. Он стоит перед Джимом практически обнажённый, и его тошнит от самого себя. Зная о высоких моральных принципах Гордона, он думает, что тот, скорее всего, чувствует себя примерно так же. Но осознание этого не приносит удовлетворения, скорее – опустошение. Стоять в одном белье холодно, и Освальд давит желание обхватить себя руками за плечи. – Чего же ты остановился? – от спокойного голоса Джима Освальд дёргается. Гордон отставляет стакан, поднимается из кресла и подходит к нему практически вплотную, так, что Освальду приходится задрать голову, чтоб видеть его лицо. Пол холодный. Взгляд Джима тоже. – Чувствуешь себя униженным? – спрашивает Джеймс. В его голосе нет насмешки, он пустой и холодный. Освальд непроизвольно ёжится, когда Джим обходит его по кругу, рассматривая. – Может, жалким? Полностью зависимым от чужой воли? Так мне это знакомо. Джим вновь оказывается перед ним и смотрит с ненавистью, брезгливо поджимая губы. Освальд дышит через раз. – Решил сделать меня своей сучкой? – шипит Гордон ему в лицо, и Освальд отшатывается, расширившимися от страха глазами глядя на него снизу вверх. – Так знай, не выйдет. И плевал я на то, что ты якобы король этого города. Я помню тебя на пирсе, умоляющем о пощаде, и для меня ты ни капли не изменился. Поэтому собирай свои вещи и проваливай из моего дома, пока я не убил тебя по-настоящему. – Нет, Джим, – выдавливает из себя Освальд, борясь с животным страхом перед разъярённым Гордоном и понимая, что опять всё портит. – Пожалуйста… – Можешь рассказывать своим дружкам что угодно, мне плевать, – перебивает его Джим. – Но к тебе я не притронусь, даже если мне ко лбу пушку приставят. – Джим, прошу тебя, всё не так… – Освальд почти шепчет, сглатывает вязкую слюну и прикрывает глаза, лишь бы не видеть ненависти во взгляде напротив. – Я не этого хотел. – Тогда чего же? Освальд молчит, стоит, зажмурившись, и старается дышать ровно. «Чего я хочу, Джим? Серьёзно?» – ему было бы смешно, если бы не было так горько. Наверное, любая шавка в Готэме знает, что слабостью Освальда является самый честный экс-офицер полиции. Да и сам Джим наверняка в курсе, только отчего-то отчаянно не желает этого признавать. Возможно, просто не хочет об него запачкаться. – Уходить, я так понимаю, ты не намерен? – разрывает тишину Джим, и недовольство его такое явное, что Освальд едва заметно морщится. – Что ж, тем хуже для тебя… На колени. Короткая фраза словно хлыстом проходится по его обнажённому телу, и Освальд в ужасе распахивает глаза, натыкаясь на жёсткий взгляд в ответ. Он будто бы снова оказывается на футбольном поле, где над ним так безжалостно посмеялись. Освальд несколько раз моргает, чтобы прогнать наваждение, но в ушах уже гудит, и он словно действительно слышит хохот множества голосов. Его трясёт, когда он опускается на колени, ничего не видя перед собой. В глазах темно, его мутит, и до него как сквозь вату доносится знакомый голос: – … давай же, дыши! Пингвин, ты меня слышишь? – он чувствует, как кто-то хватает его за плечи. – Чёрт побери, Освальд! Посмотри на меня! Щёку обжигает болью, и он распахивает рот, резко вдыхая. Картинка перед глазами всё ещё плывёт, но он точно может сказать, что человек перед ним – Джеймс Гордон. Они в его квартире, а вокруг нет трибун. Шум в ушах постепенно затихает, и Освальд может разобрать в ворчании Джима фразы вроде «какой же идиот» и «твою мать, чтоб я ещё раз…». Его подхватывают под руки и усаживают на кровать, тут же Освальд чувствует, как на плечи опускается одеяло, дарящее спасительное тепло. В руки ему всовывают стакан, и он на автомате делает глоток, сразу же закашлявшись. – Пей давай, – недовольно говорит Джим, опустившись перед ним на корточки и подталкивая его руку со стаканом. – Боже, и почему у тебя всё не как у людей? Освальд не отвечает и послушно залпом выпивает виски, морщась от обжигающего вкуса. Джим забирает у него стакан и, отставив его, валится рядом на кровать с усталым вздохом. – Вот ответь, нахрена? Освальд оборачивается через плечо. Джим лежит на спине, свесив ноги с кровати и подложив под голову руки. На лице у него нет интереса, только мученическое выражение человека, смирившегося со своей судьбой. – Ты знаешь, – говорит Освальд после недолгого молчания и старается не смотреть Гордону в глаза. – Я всегда… Ты мне нравишься, действительно нравишься, Джим. И я не знал, как иначе… – Спросить? – фыркает Джим невесело. – Может, поинтересоваться, хочу ли этого я? С помощью шантажа вынуждать кого-то с тобой переспать… Ты реально больной. – И как ты себе это представляешь, м? – злобно отзывается Освальд, кутаясь в одеяло, и продолжает тонким голоском: – Эй, Джим, как дела? Не хочешь перепихнуться как-нибудь на днях? – он усмехается и говорит уже нормально: – Меня, знаешь ли, больше на пирс не тянет. Джим хмыкает и смотрит в потолок. Напряжение, до этого так явственно ощущаемое, испарилось. Освальд окидывает взглядом разлёгшегося на кровати Джима и понимает, что виски в голову даёт гораздо сильнее, чем вино. Иначе как объяснить то, что он бесстыдно положил подрагивающую руку на бедро Гордона? Обмирая от собственной наглости, Освальд поднимает голову и встречается с внимательным взглядом синих глаз. – Я… – пытается произнести Освальд, но, слыша свой хрип вместо голоса, прокашливается и начинает заново: – Ты обещал. Вместо «ты должен». – Ты обещал мне, Джим.