Ты должен мне, Джим

Гордон молчит и просто смотрит на него, не предпринимая никаких попыток скинуть его руку со своего бедра и прекратить это. Освальд уже смелее проводит раскрытой ладонью вверх, к ремню джинс, и вновь опускает её к колену. Дышит часто и загнанно, каждую секунду ожидая, что Джим сейчас подорвётся и просто сломает ему руку. Но Джим не двигается и лишь меряет его изучающим взглядом. — Ты сказал, я нравлюсь тебе, — негромко говорит Джим, не отводя от него взгляда. — Почему? Освальд смотрит в ответ и не знает, что сказать. «Потому что ты слишком идеален? Потому что первый, кто сделал для меня что-то, не прося ничего взамен? Взаимовыгодные отношения начались позже, но тогда, на пирсе, ты спас меня просто так, рискуя при этом всем. Потому что, Джим Гордон, ты самое светлое из всех существ в этом городе, какое мне довелось встретить». Освальд молчит и, убрав руку, осторожно подвигается на кровати, чтоб лечь набок рядом с Джимом. — Ты не ответил, — произносит Гордон и смотрит так странно, словно… впервые увидел в нём не Пингвина, а просто Освальда. Он смотрит без недовольства или злости, без неприязни или отвращения, просто устало и немного с интересом, как на обычного человека. Освальд глядит в ответ, отмечая, как блестят глаза Джима даже в полумраке комнаты — торшер всё ещё повёрнут в сторону двери. Гордон пьян. Хорошо так пьян, и Освальд решается, надеясь, что в таком состоянии Джим будет более терпим к нему и не убьёт на месте. Освальд протягивает руку, касаясь футболки на груди Джима кончиками пальцев, а затем, не получив сопротивления, кладёт полностью ладонь, чувствуя приятное тепло от его тела. Джим отворачивает голову и упирается ничего не выражающим взглядом в потолок. Нет, так не пойдёт. Освальд ведёт ладонью по его груди, мягко касается шеи и обхватывает пальцами его подбородок, разворачивая лицом к себе. Джим подчиняется и явно хочет это как-то прокомментировать, но Освальд уже решился. Он уже мысленно принял из рук дьявола контракт, наклоняясь и прижимаясь к губам Джима своими. И отодвигается практически сразу, пряча глаза и чувствуя, как пылают щёки. Джим молчит, и от этого ещё страшнее. Освальд подписывает дьявольский контракт размашистым почерком, приподнимаясь и плавным движением — лишь бы не спугнуть — усаживаясь Джиму на бёдра. Гордон всё ещё лежит, закинув руки за голову и наблюдая за ним нечитаемым взглядом. Освальд нервничает, упираясь руками ему в широкую грудь, потому что сидеть так из-за больной ноги не очень удобно. Жаловаться он, естественно, не намерен. Поняв, что Джим убивать его не собирается, — пока что — Освальд с замиранием сердца опускает голову, глядя на великолепное тело под собой, и медленно проводит ладонями от груди по рёбрам — и обратно. Налюбоваться не может и не верит, что это действительно произошло. Джим Гордон в почти сознательном состоянии под его руками. И даже не пытается его придушить. Мысли Освальда прерывает тяжёлый вздох Джима. Грудная клетка Гордона вздымается под ласкающими её ладонями, и Освальд опасливо, не поднимая головы, из-под чёлки смотрит, как Джим неторопливо поднимает свои руки и обхватывает его запястья. Освальд замирает, когда видит, как Джим поглаживает большими пальцами его предплечья. Гордон встречается с неверящим взглядом, когда Освальд всё же отваживается поднять голову, и перемещает руки ему на плечи. Гладит выступающие лопатки, проводит по рёбрам и вновь возвращается к плечам, пока Освальд плавится под его прикосновениями. — Ты всегда добиваешься, чего хочешь, верно? — как-то задумчиво произносит Джим, словно не происходит сейчас ничего выходящего за рамки нормальности. Освальд хотел бы ответить, но, кажется, он на это в данный момент не способен. В момент, когда Джим вновь спускается ладонями к его запястьям, отрывает его руки от своей груди и, переплетя пальцы Освальда со своими, тянет их руки вверх, себе за голову, так, что Освальд практически ложится на него сверху. Со стороны могло бы показаться, что Освальд удерживает Джима, прижав его к кровати, но их пальцы по-прежнему переплетены, и сам Джим явно не жалуется. Лицо Гордона в каких-то сантиметрах от его собственного, и потому Освальд не то что бы сказать — он думать не может. Связно — уж точно. Он не знает, куда деть взгляд, потому что кроме лица Джима перед ним больше ничего нет. Заливается краской, когда видит, как Джим рассматривает его, подмечая малейшие изменения мимики. Джим совсем слегка улыбается, щурится довольно и выдыхает ему в губы: — Страшно? Освальд действительно вздрагивает от его почти-шёпота и сжимает руки Джима, когда тот приподнимает голову, чтобы его поцеловать. Губы Джима мягкие и приятные, отдающие терпким вкусом виски, его язык горячий и влажный, и Освальд с трудом давит в себе стон, когда этот язык касается кромки его зубов. Освальд выгибается, стараясь всем телом прижаться к Джиму, отвечает на поцелуй отчаянно и со всей страстью, что копилась в нём и так долго была заперта. Его резко бросает в жар, когда Джим прикусывает его нижнюю губу, его почти лихорадит, когда он, не отдавая себе отчёта, вжимается пахом в бёдра Гордона. Освальд дышит носом, но ему всё равно не хватает воздуха, потому что это просто н-е-р-е-а-л-ь-н-о, и он до дрожи в коленках боится снова проснуться один в своей постели. Отрывается от губ Джима, быстрым, жадным взглядом пробегается по его лицу, проверяя, происходит ли это с ним в действительности, не очередные ли это игры разума, а затем снова целует. Зажмуривается до звёздочек перед глазами, чтобы ничто не мешало ему провалиться в эти ощущения — руки Джима в его руках, горячее тело Джима под ним и дыхание Джима на его губах. Джим-Джим-Джим. Он везде, Освальд дышит им, живёт им и хочет чувствовать только его. Освальд отодвигается, всё ещё загнанно дыша, когда Гордон высвобождает свои ладони из его пальцев. Смотрит опасливо и настороженно, когда Джим кладёт ему руки на талию, слегка поглаживая большими пальцами разгорячённое тело. Освальд упирается ладонями в простынь по обе стороны от Джимова лица и ждёт, сам не зная чего. — Знаешь, — Гордон едва заметно усмехается, — если забыть, кто ты, не так уж всё и фатально. Это словно удар под дых. Освальд моргает и, зарычав, резко склоняется к его лицу, почти касаясь кончиком хищного носа. — Не смей даже на миг забыть, кто перед тобой! Сминает простынь в пальцах, смотрит яростно и, возможно, немного безумно, но Джим на это не реагирует, продолжая гладить пальцами его бока. — На мне, — спокойно поправляет его Гордон и, вздохнув, снова закидывает руки за голову, лишая Освальда тепла своих ладоней. — И, как я понял, сделать ты мне это всё равно не дашь. Освальд выпрямляется и поджимает губы, думая, что это точно не сон. В его сне Джим не хотел бы забыть о том, кого целует и кому разрешает так бесстыдно льнуть к себе. Стараясь не показать своего разочарования, Освальд снова склоняется над Джимом и неуверенно касается его губ. Гордон в этот раз отвечает неохотно, просто позволяя себя целовать и не проявляя ни капли заинтересованности процессом. Освальд никогда ещё не чувствовал себя вором так остро — он будто бы крадёт у Джима эту близость, которую тот добровольно бы ему никогда не дал. Впрочем, так оно и есть. Освальд отстраняется и принимает сидячее положение, не глядя Джиму в глаза. Да, эта затея, наверное, была провальной с самого начала, но он — стыдно сказать — надеялся, что Джиму с ним понравится. Освальд горько усмехается, перемещая руки на грудь Джима. Невесомо касается ткани футболки пальцами, выводя на ней вычурные узоры, и думает, что поста короля Готэма было добиться куда проще, чем расположения Гордона. Может, ему просто не суждено быть счастливым? Он и так сделал всё, что мог, а во взгляде Джима ничего не изменилось. Да, ненависть и презрение исчезли (надолго ли?), но ни симпатии — да хоть банальнейшей страсти — там не появилось. Не то чтобы он рассчитывал таким образом заполучить любовь Гордона, но всё же… Джим с очередным вздохом перехватывает его запястья, и только тогда Освальд понимает, что всё это время мял край его футболки. Освальд уже открывает рот и даже поднимает-таки взгляд (с его стороны это должно расцениваться как смелость) для того, чтобы сказать Джиму — хватит. Освальд правда собирается уйти, потому что понимает — он не получит то, за чем пришёл на самом деле. Но Джим рушит его осознанность одним простым движением — снимает с себя футболку, отбрасывая её на пол. Так и замерев с открытым ртом, Освальд с неприкрытым восхищением рассматривает бронзовую кожу с несколькими давно зарубцевавшимися шрамами. Все мысли о том, чтобы уйти, вылетают из головы напрочь, когда он касается пальцами кубиков пресса на животе, когда чувствует тепло Джима так обнажённо близко. Сам Гордон следит за ним, вновь закинув руки за голову, и всем своим видом показывает, что ему наплевать. Но для Освальда это уже неважно — он вмиг вспомнил, как и зачем здесь оказался, а потому осознаёт, что нужно идти до конца. Потому что сговорчивый Гордон — это одно, а Гордон, который делает что-то по своей воле — совершенно другое. Почему он снял футболку? Освальд не просил его об этом. Хотел — да, но не просил. Может быть такое, что Джим уже на самом деле не так уж и против оказаться с ним в постели? Освальд всё ещё находится в прострации, водя руками по этому идеальному телу, когда Джим вновь выбивает из него весь дух одной только фразой. — Нам обязательно… идти до конца? Можем просто полежать, — Джим говорит спокойно, но следит за его реакцией. И, видимо, на лице Освальда что-то отразилось, потому что Джим неуверенно добавляет: — Если хочешь. Освальд медленно кивает, понимая, что врёт. Вообще он и так многого добился — Джим впервые за всё их знакомство увидел в нём его настоящего. И это гораздо больше, чем просто секс. Но сейчас Освальд уверен в том, что многое — это не всё. А ещё он знает, что второго шанса не будет. Поэтому он осторожно, стараясь не задеть больную ногу, сползает с Джима и ложится рядом. Его мучает один вопрос, и он корит себя за то, что не удосужился добыть информацию раньше, но сейчас это кажется очень важным, и он просто спрашивает напрямую: — Тебя напрягает то, что я не девушка? — Освальд пытливо всматривается в Джима, который лежит на спине и смотрит в потолок. — Меня напрягает то, что ты — это ты. Освальд молчит некоторое время и просто смотрит на Джима, ему почти не больно от его слов, потому что это лучше, чем его первое предположение. Джима напрягает сам Освальд, но ведь Гордон знает не Освальда, а Пингвина. Эта мысль даёт ему надежду, и он, аккуратно подбирая слова, произносит: — А что ты знаешь обо мне? Гордон поворачивается к нему и смотрит непонимающе, но Освальд уже догадывается, что нужно говорить. — Честерфилд. Моё второе имя Честерфилд, — он ждёт, что Джим засмеётся или хотя бы улыбнётся, отреагирует хоть как-то. Но Гордон продолжает просто смотреть, и Освальд говорит дальше: — Я вырос с матерью и никогда не видел своего отца. За всю жизнь моя мать — единственный человек, который обо мне заботился. Привила мне любовь к одежде, что все считают странной; к книгам — когда-то в школе я был самым начитанным учеником, преподаватель по литературе меня обожал; к музыке — я умею читать ноты и играть на фортепиано, хотя в жизни не посещал музыкальный класс. Освальд видит, что во взгляде Джима появился интерес, и продолжает более уверенно: — Я закончил школу с отличием и поступил на экономический со стипендией. Легко ориентировался в цифрах и находил нестыковки. Чёрная бухгалтерия, естественно, не преподавалась, но её принципы я освоил легко. Я даже и предугадать не мог, что это понадобится мне, когда я буду работать на Фиш. Однокурсники меня недолюбливали, но я и сам не стремился в их компанию, считая, что колледж нужен для того, чтобы учиться. Я был обычным ребёнком, обычным подростком и в итоге стал обычным человеком. У меня есть свои странности, но у кого в Готэме их нет? Я просто хотел добиться чего-то, значить что-то. Просто у меня это получилось лучше, чем у других, и мне за это не стыдно. — За методы, которыми ты добился трона, тебе тоже не стыдно? — приподнял бровь Гордон, но во взгляде его не было обвинения, что рассчитывал увидеть Освальд. Там была заинтересованность. — Ответь мне, Джим, только честно. Ты можешь привести хоть один пример из истории, когда к трону приходили мирным путём? — Даже не знаю… Когда его наследовали? — поддевает Джим. — Ага, предварительно отравив родственника, что занимал его слишком долго, — фыркает Освальд, и Джим криво улыбается в ответ. — Я не вселенское зло, Джим. Как бы тебя это ни расстраивало, я просто человек. Гордон задумчиво разглядывает его, а потом тянется вперёд и целует в губы. Освальд отвечает, прижимаясь всем телом. Джим кладёт ему руку на талию, притягивая ближе, и Освальд мысленно ликует. Поцелуй становится всё более жадным, Освальд, не стесняясь, стонет Джиму в рот, и Гордон кусает его губы, отбросив осторожность. Здравый смысл. Разум. Освальд рад этому безмерно, гладит обнимающую его руку, ведёт по ней вверх, пока пальцами не касается Джимова затылка. Перебирает пряди волос, сжимает их в кулаке и тянет на себя что есть сил, впечатываясь своим ртом в его. Джим рычит и крепче сжимает его рёбра, отрывается от его губ и впивается в шею. Освальд откидывает голову, открывая доступ, и опускает руку вниз, чтобы стиснуть пальцами его бедро и прижать ближе. Джим кусает его за плечо и толкается бёдрами в ответ. Освальд стонет, трётся о Джима и перемещает свою руку на твёрдый член Гордона, сжимая его сквозь ткань джинс. Мысль о том, что Джим действительно его хочет, взрывается в голове сотнями фейерверков, и он стонет с Джимом в унисон. Гордон одним движением переворачивает его на спину, подминает под себя и вжимается пахом меж его разведённых ног. Освальд выгибается, смотрит на него восторженно, отмечая лихорадочный блеск в синих глазах. — Я не слишком трезв, если ты не заметил, — хрипло произносит Джим, почти касаясь своими губами его губ, и от этого голоса Освальда бросает в дрожь. — Можешь и довыделываться. Освальд водит ладонями по его спине и улыбается немного кривовато. — Мне кажется, это ты кое-чего не заметил. Это я и пытаюсь сделать.