Стальная дева

*** От генератора тянулись в грудь тонкие нити, как сосуды, и казалось, что Лаури держал в руке собственное сердце. Галлара медленно к нему повернулся, выпрямился во весь рост. И произнес равнодушно и спокойно: — Любопытно. И в тот момент они все понимали, что Лаури умрет. Что вот они — его последние секунды, и даже он сам, загнанный в угол, изувеченный, умирающий — понимал. Но смотрел только на Эйна. Смотрел решительно и отчаянно, и ради него был готов на все. Чтобы резать его на пыточном столе и кайфовать от этого. Чтобы спрашивать его про маму. Чтобы быть рядом. Последние секунды, и Эйн не знал, что ему сказать. Галлара мелькнул и пропал — двигался так быстро, что Эйн увидел только размытую тень. Лаури отшвырнуло прочь, вспыхнул на мгновение и угас реактор, чтобы через секунду загореться снова. Эйн в последний миг скрючился, зажал уши руками. Где-то сбоку громыхнуло так сильно, что показалось — звук упал каменной плитой, придавил к полу. Отдался в костях. Дымом заволокло все вокруг, Эйн не мог видеть, жгло глаза, воздуха не хватало, и он был уверен, что сейчас все сгорит — он сам, вся илирианская база, и не останется даже костей… Что-то выдернуло его из дыма, поволокло в сторону, он уцепился за металлическое предплечье, не мог понять, кто… Галлара? Лаури? Мог ли тот вообще остаться живым? Дым забивался в горло, и Эйн закашлялся надрывно, хрипло. -… сти. Пусти! А потом вдруг прояснилось. И Эйн осознал, что одна из стен раскурочена, и он лежит у самого края пробоины. В нее было видно небо. Тень закрыла обзор, Эйн вскинул голову и увидел Лаури, спросил, не до конца веря, что это взаправду: — Где Галлара? Лаури тяжело дышал, с хрипом — Эйн плохо разбирал звуки сквозь звон в ушах. — … Я задержал… ненадолго… Лаури пошатнулся, словно споткнулся. Неловко опустился рядом с Эйном. Двигался так неуклюже, как плохо смазанный механизм. Он вырвал собственный реактор, чудо, что еще мог двигаться. В небе над базой взорвались первые снаряды. Льенна и ее бойцы напали. Лаури потянулся к Эйну, медленно, дергано, словно каждое мельчайшее движение давалось ему с трудом. И прохрипел: — Про…сти. Я хотел… хотел забрать тебя себе… Любить тебя… еще раз. Эйн рассмеялся, почувствовал себя по-настоящему больным ублюдком. Потому что даже после этого ему было жаль. И видимо, он совсем мозгами повредился, заразился безумием Лаури, потому что протянул тому руку. Сказал: — Можешь сломать. Давай, напоследок. За Эйном летели Мара и Ойлер. И впереди его все равно ждала медицинская камера. А боль. Да и бляста с ней, с болью. Он и так хреново себя чувствовал. Пальцы Лаури обхватили его предплечье — медленно сомкнулись, осторожно, с какой-то вывернутой нежностью. Лаури потянул руку к себе, уткнулся губами в запястье, а потом прижался лбом. И шепнул тихо-тихо, как признание: — Нет, — попросил, произнес последние слова в своей жизни. — Пожалуйста… расскажи еще… про маму. Металлические пальцы медленно раскрылись, глаза — неестественно отсвечивающие линзы, как у Ойлера — начали затухать, и Лаури застыл. И его не стало. *** В небе над базой рвались снаряды, сновали флаеры. Эйн осторожно переполз к боковому краю пробоины в стене — только так мог дышать, не глотая горький дым. И ждал. Он потянулся к сознанию Мары, шепнул ей устало: «Забери меня отсюда». И почувствовал волну ярости в ответ. Сдержанной, ледяной. Понимал, что заслужил, и все равно попросил: «Не сейчас». Стало тихо. Не снаружи — там грохотал бой, ревели двигатели полетников, взрывались заряды. А внутри Эйна словно все было припорошено пылью. Слишком много он пережил и за короткий срок. Истрепался, как тряпичная кукла. Еще ничего не закончилось, но накатывала апатия, безразличие ко всему. Больше всего — к самому себе. Он чувствовал присутствие Мары, улавливал отдельные образы — как она мчится вперед на скайлере, как мелькает рядом крылатая фигура Ойлера. Как справа заходит полетник с Салеей и еще один с Зайном, прикрывают и помогают пробиваться вперед в полыхающем вокруг аду, сквозь дым и пепел. Раздался тихий писк слева, Эйн увидел, как один из оружейных ботов вылетел из дыры в полу, подлетел ближе, следя линзой камеры. Эйн рассмеялся. Правда же смешно — Лаури выиграл ему время, крупицы времени в обмен на всю жизнь, бессмысленную и обреченную. И вот это время заканчивалось. Из клубов дыма, следом за ботом выступил Галлара. Выглядел ублюдок как обычно, только на щеке осталась царапина, кровоточила. Да поперек груди шла рваная рана. Не глубокая. Эйн покачал головой: — Я б спросил: что ты вообще такое, — и как Галларе удавалось раз за разом оказываться еще большим монстром, чем Эйн о нем думал. — Но я и так знаю. Ты бесчувственный, бесчеловечный, отвратительный моральный урод. Галлара возник рядом с ним, мгновенно, будто вырезали кадры, и почти ласково прижал металлическую ладонь к щеке Эйна. Собственнический, уверенный жест, так можно трогать вещь, которую сам сделал, и которой доволен. Славно получилось. Отличный экземпляр. Эйн хотел отдернуться, но Галлара удержал: — Я не дам тебя забрать. Эйн рассмеялся: — Вся твоя база горит. А ты приперся забрать меня? Ты слепой?! Ты посмотри, что там творится, ты… Эйн осекся и покачал головой: — Бляста, и зачем я вообще это тебе говорю? — он с силой потер ладонями лицо. Надо прийти в себя, нужно искать выход, придумать, как сбежать. Но внутри Эйна поднималась злость, злоба на все, что творилось вокруг. Злоба на то, какой бессмысленной оказалась смерть Лаури. Какой бессмысленной была его жизнь, которую Галлара создал и контролировал с первого мгновения и до конца. — Галлара, скажи, что тебе все это нравится. Нет, правда! — Эйн ткнул механической рукой в пробоину, туда, где полыхали заряды и шел бой, и сказал. — Давай, скажи! Ведь это же ты все это сделал. Все из-за вас, скажи, что хотя бы тебе, больной ты ублюдок, это нравится. Эйн почувствовал, как щиплет глаза, не хотел показывать этому уроду слезы и отвернулся. — Все жертвы, все смерти. Скажи, что оно того стоит. Галлара задумчиво провел металлическим когтем по его щеке, под глазом, и Эйн зло дернулся прочь, и сказал: — Оно того стоит. Только так можно стать лучше. Только так — стать чем-то большим. — Бляста, а ты ведь и, правда, в это веришь, — Эйн покачал головой. — Галлара, очнись. Ты так старался, столько всего изучал, работал. Хороший образцовый илирианец. Столько начинки напихал в своих ручных солдатиков. Сейчас еще и эмпатию из меня выжмешь, вообще хорошо будет, да? Галлара молчал, и почему-то слушал его очень внимательно. — Но как бы ты ни старался, получается только куча дерьма и переломанные жизни. И все это зря, — он повернул голову к нему, посмотрел прямо в глаза. Не ощущал в тот момент ни страха, ни напряжения. Внутри осталась только пустота. И мягкое присутствие Мары, словно отделенное от Эйна стеной. — Хотел бы я знать, что такого ты пытаешься в себе исправить. Галлара вздрогнул, отступил на шаг, и на мгновение лицо у него стало… почти растерянное. Эйну хотелось смеяться. Галлара поджал губы, нахмурился: — Это из-за эмпатии. Я слушаю тебя, я реагирую на тебя. Только из-за нее. — Ты реагируешь, — с издевкой отозвался Эйн, — потому что я задел за больное. И как бы ты ни выделывался, сколько бы механизмов в себя ни напихал, ты не станешь другим. И тем более не станешь лучше, — потом он усмехнулся и добавил. — И эмпатии не будет, ни у тебя, ни у твоих переломанных марионеток. Я не отдам. Он лежал на самом краю. Вниз уходили бесконечные ярусы илирианской базы. «Габриэль, нет!» — голос Мары, отчаянный, непривычно высокий пробился сквозь мысленные щиты. «Поймай меня», — попросил он. И позволил себе упасть. *** Эйн летел вниз, и чувствовал страх. Чужой, отчаянный страх — не успеть, не спасти. Страх Мары и ее злость на то, что Эйн сделал. За то, что заставил ее бояться, за то, что так рисковал. А ему самому было спокойно. Ветер свистел в ушах, и время замедлилось. Наверное, в такие моменты вся жизнь могла пролететь перед глазами. Но вспоминалось только одно: тонкая фигура Мары на скайлере. Какой свободной, какой счастливой она была, когда летала. — Габ… эль! Крик прозвучал откуда-то сверху, Эйн запрокинул голову. Над ним мелькнула крылатая тень, нырнула вниз за ним, сложив крылья. Эйн вскинул руку вверх, ни мгновения не сомневаясь, что его подхватят. Вместо этого крылья мелькнули ниже, а потом Эйн почувствовал, как сжимаются механические руки поперек груди. Почувствовал давление — сопротивление, которое замедляло падение. Знакомый голос прохрипел в ухо: — Я тебя убью, приятель Эйн. А потом крылья раскрылись полностью, Эйна и Ойлера потянуло в сторону, и падение превратилось в полет. *** Вокруг шел бой, но войска Льенны отступали. Это было быстрое нападение, без цели захватить базу. Они пришли за Эйном, и теперь могли дать наводку для артиллерии. Ойлер спланировал до одной из полуразрушенных построек, уцепился когтями за край и приземлился, тяжело дыша. Эйна тряхнуло, все тело прострелило болью, и он громко выругался. Прохрипел, что: — Похоже, ребрам конец. Ойлер зло оскалился: — О, приятель Эйн, не переживай! Подумаешь, ребра. Сущие мелочи. А вот то, что ты мозги просрал, вот это проблема. Эйн невольно усмехнулся в ответ: — Испугался за меня. Ойлер стиснул зубы, а Эйн и так видел, что да. Испугался. И лицо было белым как мел. Хреново Ойлер выглядел. Держался даже как-то неловко, прижимал руку к ране. Сверху на скайлере опустилась Мара, рявкнула: — Сюда! Но Эйн даже подняться не мог. Его посадил на сиденье Ойлер. — Держаться можешь? — хрипло, напряженно спросила Мара. — Да, — обхватил ее за талию. Так близко чувствовал, как же Мара злится. И как ее понемногу отпускает страх. — Ойлер? — Эйн понимал, что вместе они на одном скайлере не полетят. Думал, что делать — ждать остальных? Рискнуть, и пусть Ойлер летит сам? — Не переживай, я справлюсь, — тот перестал скалиться. Посмотрел зло и серьезно, и от этого пробирало холодком вдоль позвоночника. — Я уже столько раз совершал для тебя невозможное. Да, приятель Эйн? Подумаешь, еще один раз. Мара сделала глубокий вдох, выдох и сказала: — Мы заберем тебя отсюда. Мы. И в тот момент Эйну не хотелось с этим спорить. Он закрыл глаза и сказал себе: еще немного. Еще немного и они все будут в безопасности.