Стальная дева

*** Ее учили не поддаваться страху, и Мара гордилась — тем, какой путь прошла, тем, чему научилась. Больше не слабая, никому не нужная мертвая ветвь. Нет. Дева Телура. Правая рука Льенны. Она привыкла чувствовать себя сильной, привыкла ставить цели и добиваться их. Не просить прощения, не сомневаться — быть сильнее собственных слабостей. В тот миг, когда умер Габриэль, все, чем она гордилась, все, чему научилась — разлетелось вдребезги. Мара почувствовала, как остановилось его сердце. Как угасло сознание, как накатила чернота, и стало так тихо и пусто, что в этой пустоте прозвучало только беспомощное, оглушительное: Нет. Нет-нет-нет, ты не можешь… Габриэль, нет, ты не можешь умереть, я же..! Я тебя вытащила, ты здесь, ты в безопасности! Он был в медицинской камере, он должен был уцелеть! В ушах бился визг медицинских приборов, боты-реаниматоры подлетели стремительными серебристыми стрелами. Мара потянулась к ним — отбросить, действовать самой, помочь… Едва успела остановиться. Нельзя! Нельзя, соберись, еще ничего не кончилось, даже клиническая смерть… это еще не конец! Но она не чувствовала Габриэля. Не чувствовала его вообще. Он был мертв. Что-то дернуло Мару в сторону, прозвучали слова — резкие, как удар, отрывистый набор звуков, который ничего не значил. Мара едва слышала сквозь звон в ушах. Сквозь бесконечно повторяющееся собственное обещание: Мой Габриэль. Я тебя вытащу. Вытащу. Оплеуха заставила голову Мары мотнуться, она увидела прямо напротив злые, перепуганные глаза Салеи. — …лура! Телура! Очнись, ты нужна мне! — Я здесь, — она едва слышала сама себя. — У него шок и отторжение, — быстро заговорила Салея. — У нас один шанс, понимаешь меня? Мара дернулась, заставила себя кивнуть. Собраться. Шанс. У них был шанс. И в тот момент Мара была готова верить Салее больше, чем собственным чувствам. Чем метке, которая шептала — он мертв. Мертв. Уже ничего не исправить. — Хорошо, — Салея судорожно провела ладонью по лицу, выхватила инъектор. — Я вколю ему стимулятор. У тебя метка с Эйном, найди его сознание. Как хочешь, удержи его. Поняла? Ты не должна его отпускать! Соберись, бляста! «Бляста». Габриэль так говорил. Это было его слово. — Стимулятор… это риск, — она едва смогла это выдавить. И билось внутри: плевать, лишь бы он был жив, лишь бы использовать этот шанс. — Для всех. На базе. Если его эмпатия выйдет из-под контроля… Когда-то точно такой выбор делал он. Когда умирала Мара, и у Габриэля не было другого выбора, он принял решение. И эмпатия Мары стала угрозой. Она считала, что знает — что он тогда чувствовал. Что видела в его сознании. Но понимала она только теперь. Ее учили быть сильной. Ее учили делать правильный выбор. И она точно знала — в тот момент знала наверняка — какой выбор правильный. — Да, риск, — подтвердила Салея. Глаза у нее горели. — Долбанное безумие! И что ты решишь? Откажешься? «Долбанное» — Габриэль мог бы так сказать. Правильно было бы отпустить его. Не рисковать, и потом умереть вместе с ним. Не подвергать опасности тех, кто на базе — Мара была девой. Она знала точно, что будет, если эмпатия выйдет из-под контроля из-за стимулятора. Тем более эмпатия любви. Смерть была бы правильнее. Но она не могла ее выбрать. Не для Габриэля. — Делай. Я его удержу, — пообещала она Салее. Инъектор коснулся шеи Габриэля, холодный металл блестел, с тихим шипением опустился поршень, впрыскивая лекарство. Мара потянулась собственным сознанием, всей своей силой — где ты? Ты должен вернуться ко мне! Ты должен… Она едва уловила — крохотную искру, чужое присутствие, едва ощутимое через ниточку Метки. Но она поймала — как ловят нужную волну или отголосок слов. Мара вцепилась в него изо всех сил. Ты мой. Ты принадлежишь мне, а я тебе. И я не отпущу! Не отпущу, даже если отпустить тебя правильно. Тело Габриэля выгнуло, забилось в конвульсиях. Эмпатия любви — зов, безграничный, беззвучный зов — хлестнула наружу, затопила комнату, и в одно отравленное, безумное мгновение Мара была уверена — что ничего не получится. Но эмпатический импульс пропал так же, как и появился. Габриэль обмяк, но снова дышал — хрипло, надрывно. Под ладонью Мары билось сердце. Билось слабо, слишком медленно, и хотелось вцепиться в него когтями — мое, это мое! Я никому тебя не отдам! Сознание Габриэля оставалось отгорожено будто стеной. Но он снова был жив. Он был жив. Мара сползла на пол, почувствовала, как колотит все тело, как путаются мысли. Закрыла лицо руками и рассмеялась. И если пальцами она чувствовала, как текут по щекам слезы, этого все равно никто не видел. *** Она заметила Ойлера и Нагару в дверях, оба они казались растерянными. Мара протянула им руки — Ойлеру она была благодарна, и после всего, что было, он перестал быть для нее чужим. А Нагара чаще раздражал, но он принадлежал Габриэлю, и Мара должна была о нем заботиться. Ее движение заставило их обоих словно очнуться, Ойлер отвернулся резко и поковылял прочь, а Нагара так и остался в дверях. Мара знала, что так бывает — когда умирала дева любви, ее эмпатия «звала» на помощь всех, кто был с ней связан. И Габриэль позвал тоже. — Он будет жить, — хрипло сказала Мара. Посмотрела на Салею, и повторила. — Теперь точно. Я обещаю. Она пообещала не Нагаре. Себе — признала то, что и без того не было секретом: что не перед чем не остановится, лишь бы спасти ему жизнь. Принять это оказалось просто. Салея держала Габриэля за руку, гладила кончиками когтей по костяшкам. Обе они уже знали, что будет дальше. Рьярра появилась в дверях вместе с Зайном, отослала Нагару коротким, резким приказом. Она злилась, и Мара подумала — хорошо, что Габриэль спит. Хорошо, что не видит. Рьярра научила его бояться, и до сих пор этот страх мог его ранить. — Я не жалею, — сказала ей Мара, и Рьярра рассмеялась коротким, лающим смехом: — О, Телура, я в курсе. Но это ничего не меняет. Ты поставила под угрозу всех на базе. Салея выпрямилась в кресле, сжала когти на подлокотнике — неосознанный жест, который герианка не должна была себе позволять: — Не она. Я решила использовать стимулятор. И я была права. Смотрела она не на Рьярру, на Зайна. — Это был неверный выбор, — холодно отозвался он. Мара заметила, как напряглись плечи Рьярры, как лицо стало непроницаемым. — Ты бы сделала правильный выбор? — спросила Мара. Хотела знать — после всего, что Рьярра уже сделала Габриэлю, смогла бы еще и убить. — Да, — сказала Рьярра. — Но он сделал бы мне больно, — она заметила взгляд Зайна и пожала плечами. — Это правда. Она окинула Мару с Салеей взглядом, задержалась на руке Габриэля, а потом добавила: — По десять плетей обеим. Зайн займется наказанием. Салея тихо засмеялась, отпустила руку Габриэля и медленно поднялась: — Вот мы и поменяемся ролями, да, эллар? Отличный шанс убить меня. — Я подумаю, — сдержано отозвался он, но Мара видела, как под показным равнодушием злость. Салея фыркнула: — Начни с меня, оставь Телуру здесь. Человеку она сейчас не помешает. Мара ожидала, что Рьярра откажет. И даже если не Рьярра, то Зайн, но даже он только безразлично ответил: — Дева Телура, у вас восемь часов. — Не сбегай, — усмехнулась Рьярра. — И поговори с Льенной сама. Не хочу, чтобы она устроила мне истерику. Мара почувствовала, как губы сами собой складываются в ответную усмешку: — Я не сбегу. Я нужна Габриэлю. И, несмотря на предстоящее наказание, Мара была благодарна — ей, Салее, Зайну. За вот эту возможность остаться с Габриэлем, дождаться пока он откроет глаза. И убедиться: несмотря ни на что, он все же будет жить. «Вот что ты чувствовал, мой Габриэль. Я понимаю только теперь». *** Эйн знал, что спит, и сон был какой-то дурацкий. Он стоял в темноте, видел, как из груди тянутся похожие на сосуды красные нити, и чувствовал, что чего-то не хватает. Хотел, чтобы его обняли — просто, как в детстве. Чтобы было тепло и уютно, и ни одна опасность не смогла бы коснуться. Желание было детское, и постыдное. И он надеялся, что Мара не уловит. И правда, взрослый мужик, солдат и боец, глава Сопротивления, а хочет… чтобы защитили. И было интересно — это потому что он чуть не умер? Но хотелось, чтобы рядом был кто-то живой. Чтобы рядом были те, к кому тянутся эти красные нити. Нагара, Ойлер и… Галлара. Последнее осознание было как удар под дых. Эйн захлебнулся воздухом и очнулся. В груди неприятно тянуло, голова казалась тяжелой, и сердце колотилось как бешеное. Бляста! Какого… что это вообще было? Он судорожно вздохнул, выдохнул — сразу накатило все, что произошло с Галларой и Лаури, и на мгновение Эйн был почти уверен, что сейчас ему снова потребуется реаниматор. — …эль? Габриэль? — Мара оказалась рядом, прижала ладони к его лицу. Эйн едва не ударил в ответ — просто рефлекторно. — Нормально, — он заставил себя расслабиться, отстранился и с силой провел ладонью по лицу. Все тело ныло, но в остальном ощущалось здоровым. — Я в норме. Все уже. Все хорошо. Он почувствовал, как накатили ее эмоции — слишком сильные, которые она сама не могла в тот момент сдержать. Страх и облегчение, боль и… что-то похожее на горе. Всего на мгновение, а потом сознание Мары отстранилось, эмоции схлынули, и осталось только ощущение присутствия рядом. — Мужчина не должен лгать своей деве, — хрипло, тщательно контролируя голос, проговаривая каждое слово, сказала она. Эйн посмотрел на Мару, и в тот момент она показалась ему хрупкой. Он потянул ее к себе, уткнул носом себе в плечо и погладил по волосам: — Эй, я же выжил. Вот такое у меня нормально. Она прижала его к себе крепко, до боли. Он чувствовал, как она судорожно сжимает футболку у него на спине, сам поцеловал Мару в макушку — почувствовал легкий запах гари и крови от волос. — Я должна была придти раньше, — хрипло выдохнула она. — Я… — Не всесильная, — усмехнулся Эйн, погладил ее по волосам. Он помнил, как умирал. Был уверен, что это конец — но все же вот они, оба живы, лежат вместе. И не так уж трудно было найти объяснение, выцепить в отголосках сознания Мары: — Стимулятор, да? Я без него бы умер. Она напряглась, попыталась отодвинуться, но он не пустил. — Это убого, — хрипло, безразлично сказала Мара. — Я так злилась на тебя, говорила, что ты не имел права спасать меня тогда. А теперь поступила так же. Гордость девы, правильный выбор, я выкинула их как мусор. Не такой герианкой я хотела быть. Эйн фыркнул, а потом рассмеялся, и долго не мог остановиться, даже когда Мара напряглась в его руках и снова попыталась отстраниться. — Да уж… я знаешь, тоже бойцом хотел быть получше, — он смахнул выступившие от смеха слезы. — А угодил в пыточную к илирианцам. Мы друг друга стоим? Вот только я не хочу выяснять, кто виноват. Мара, нам и так пришлось хреново. Не знаю, как ты, а я настрадался — на всю жизнь хватит. И я не хочу взваливать еще сожаления и вину. Я не унесу столько. — И я, — помолчав, тихо признала она. — Габриэль, я слабее, чем хотела бы быть. — Ну, мы оба живы. Не такие уж мы и слабые. И пережили они многих из тех, кто был сильнее. И на тот момент Эйну этого было достаточно. Разве что хотелось увидеть Ойлера. Но тот бы наверняка понял не правильно, если бы Эйн позвал его в кровать. Мара медленно подняла голову, посмотрела Эйну в глаза. Наверняка прочла последнюю мысль у него в сознании. — Это не то, что ты думаешь, — быстро сказал он. — Я нормальный, Ойлер мне не для того. Просто… если бы тот был рядом, Эйн бы чувствовал себя… спокойнее. Мара смотрела настороженно, цепко, и произнесла медленно: — Не только. Он. Эйн не понимал ее, не чувствовал, о чем она думает, словно сознание Мары стало темным зеркалом. Отгородилось холодной непроницаемой пластиной. — Что? — спросил он. — Тебе нужен не только Ойлер, верно? «Но и Галлара». Эйн вздрогнул, замотал головой, настолько это бредово прозвучало. Он ненавидел Галлару, ненавидел и боялся его, надеялся, что ублюдок сдох бы на горящей базе и все же… — Габриэль, — Мара прижала ладонь к его щеке. — Ты никому, никогда не должен об этом говорить. Ты понимаешь меня? Никогда не произноси этого вслух. Нет, он не понимал ее. Он не понимал себя. Какого хрена с ним творится? В воздухе возник виртуальный экран. Эффектно и внезапно, словно кто-то уже наблюдал за этим разговором, кто-то только ждал возможности вмешаться. — Бесполезно скрывать, Габриэль Эйн, — с экрана ему мягко и безмятежно улыбалась Императрица. — У меня тоже эмпатия любви. И я знаю точно, кто тебе нужен. И почему.