Стальная дева

*** Укол инъектора, когда Салея вколола Эйну противоядие, был почти неощутим. Весь мир сузился до других чувств — до эмпатии. Эйн чувствовал силу Салеи, чувствовал, как она боролась, как вычерпывала себя без остатка, чтобы остановить Галлару, чтобы не дать приблизиться. Она ломалась сама — под весом силы, которую ненавидела, от которой бежала всю жизнь. И ломала Галлару — чтобы ослабить, чтобы передать, подарить его Эйну. Эйн чувствовал, и потому почувствовал тот самый момент, когда Салея умерла. Как оглушительное молчание. Такое бывает после взрыва, когда еще не знаешь: действительно ли так тихо, или это ты оглох от грохота. В этой тишине было легко взять Галлару под контроль — после того, как Салея стерла любое сопротивление в пыль: последняя жертва умирающей девы. Всю жизнь она жила как стальная, пряталась в этом, как в коконе. А умерла девой любви. Эйн подошел к двум замершим фигурам — Галлара и Салея казались скульптурами. Механический монстр и мертвая женщина. Эйн протянул руку, мягко и осторожно закрыл ей глаза. Поправил выбившуюся прядь волос. Он еще не горевал. Достаточно потерял товарищей — ребят из «Коршуна», солдат другой войны — чтобы знать, что боль придет позже. А в тот момент была только тишина: внутри и снаружи. Усталое, немного безнадежное чувство успеха — они справились, они поймали Галлару, и именно в тот момент Эйн мог управлять им как куклой. В тот момент Галлара со всей его силой, со всеми его ларралами, со всем его высокомерием и всеми судьбами, которые он изувечил — был просто марионеткой. Рабом вроде рабов императрицы. Эйн знал, чувствовал, что со временем разум Галлары восстановится, соберет себя по крупицам, пробьется сквозь любовь и эмпатию. Со временем. Которое Эйн не собирался ему давать. Он подошел близко-близко, шепнул доверительно: — Ты никогда не выберешься. И тебя никто не спасет. Потом Эйн отступил, повернул голову — посмотрел на Ойлера и Зайна. И произнес громко и отчетливо: — Надо возвращаться. *** Их забрала Императрица — она и ее рабы пробились, наконец, сквозь защиту илирианцев, смогли нагнать. Принялись разбирать на части временные Врата. Эйн стоял поодаль и смотрел равнодушно. Ойлер был рядом, смотрел по сторонам, трепался ни о чем и обо всем сразу — о том, как правильно ампутировать руки, о том, как впервые очутился на Земле, и не мог поверить, что его приняли за человека. Он ни разу не повернулся к Галларе, как будто там у него было слепое пятно. Эйн понимал, и в какой-то момент вдохнул поглубже пахнущий мясом и кровью воздух, и сказал: — Спасибо. Ойлер замолчал, как будто кто-то выключил ему звук. И молчал он довольно долго,. пока не рассмеялся — немного наиграно: — Брось, приятель Эйн. Ты и так знаешь, что я бы не оставил тебя одного. Да, Эйн это знал, теперь верил ему. И отозвался: — Не за это. Ойлер бросил на него быстрый, настороженный взгляд, улыбка казалась приклеенной. — За то, что его не убил, — они вместе смотрели, как рабы императрицы снимают с Галлары механические руки и ноги, как оставляют его беспомощным обрубком его прежнего. Эйн чувствовал только мрачное удовлетворение. И жалел только, что Галлара не осознавал, что с ним происходит: все еще оставался марионеткой. Ойлер перестал улыбаться, а потом ответил: — Из всего, что я для тебя сделал… и что когда-либо сделаю, приятель Эйн, именно за это ты всегда будешь мне должен. Эйн протянул руку, положил ему на плечо. Ойлер помолчал, потом фыркнул, и снова стал собой привычным и прежним: — Но можешь начать платить телом, будем считать первым взносом. — Не в этой жизни, — Эйн усмехнулся в ответ. — Учитывая, сколько раз ты оказывался при смерти, приятель Эйн, можно считать, что у тебя следующая жизнь. Он хотел добавить что-то еще, но вдруг напрягся всем телом, повернул голову. Эйн тоже посмотрел туда и увидел Императрицу. Она подошла к ним, мягко ступая по плитам пола, и браслеты на ее лодыжках мелодично перезванивались: звук вплетался в ощущение силы. Тане удивительно шли — конструкции и биомасса мясной плантации, запах мяса и крови. Красный вокруг. — Все готово, Габриэль Эйн, — сказала она. — Мы можем лететь. Эйн кивнул, спросил: — Где тело Салеи? Голос звучал ровно, спокойно. И если спрашивать было больно… об этом все равно никто не знал. — Его погрузили во флаер. — Прикажи, чтобы Зайн летел с ней, — сказал Эйн. — Они… когда-то были близки. Тана улыбнулась: — Разве это не жестоко? Заставлять его. Тем более, он ранен. Она спрашивала, словно это был какой-то тест. Но оба они знали правильный ответ. Эйн криво усмехнулся: — О, да. Зайн будет в ярости, найдет, что мне высказать. Но потом… — он помолчал, думая, хочет ли продолжать. Хочет ли сказать это вслух, — потом он будет рад, что попрощался. *** Мара ждала Эйна на посадочной площадке флаера. Эйн заметил ее на виртуальном экране, еще когда подлетал — еще, когда все фигуры внизу казались крохотными точками. Присутствие Мары было касанием разума к разуму, молчаливой попыткой поддержать. И Эйн стискивал зубы, отстранялся первый и закрывался первый, потому что запрещал себе думать про смерть Салеи. Не сейчас, были дела важнее. Он не мог позволить себе расклеиться. Нужно было допросить Галлару, нужно было воевать дальше — не упустить этот шанс. Все симптомы яда прошли, будто не было — и Эйн чувствовал себя… почти как раньше. Готов был действовать и убивать. После приземления Тана подошла к Эйну первой, улыбнулась, оглядела как могла бы осматривать инструмент после работы. Сила — мягкая и приятная сила Императрицы — наполняла воздух, пропитывала его собой, и Эйн поймал себя на желании просто — выдохнуть, расслабиться. Принять утешение. Вместо этого он фыркнул, отступил на шаг и сказал: — Не надо. Она улыбнулась чуть шире, приподнялись уголки губ, и кивнула. И чувство, которое укутывало Эйна как одеяло, ослабло. Сразу стало паршивее жить, но по крайней мере, это было не чужое, не наносное — настоящие чувства Эйна. — Мы получили желаемое, Габриэль Эйн. Успешная операция, — сказала Тана. В ответ на ее слова накатила злость — что Тана была довольна, что ей было наплевать на смерть Салеи, что с самого начала та была бракованным винтиком во всей ущербной герианской системе, что жила, не в состоянии принять себя, и умерла, защищая Эйна. Но вслух он сказал: — Успешная, — надо было на этом и остановиться. Эйн же был командиром, сам все понимал. Люди умирали. Его люди умирали тоже. Салея была не первой, кто умер ради Эйна, и точно не стала бы последней. И по сравнению с главной целью, с победой, каждый из них не стоил ничего. Даже Императрица. — Но не из-за нас. Не из-за тебя, не из-за меня. Из-за обычной девы. Ты хоть помнишь ее имя? Тана помолчала, склонила голову набок, изучая Эйна, как что-то любопытное. И в тот момент казалась чужой, слишком не человеком — тварью с похожим на людей обличьем. — Что ты хочешь услышать, Габриэль Эйн? Ты ждешь «нет»? Он хотел услышать что-то, что позволит ему сорваться, выплеснуть злость. Безмозглую и бессмысленную. Она вспыхнула внезапно и утихла так же. — Забей, — сказал он, отвел взгляд. — Я несу какую-то чушь. Ты права. Успешная операция. Эйн посмотрел на флаер, в котором доставили тело Салеи. Увидел, как из полетника выбрался Зайн. Тот двигался с едва заметной осторожностью — должно быть, медкапсула не успела залечить его полностью. — Пошли допросим Галлару, — сказал Эйн. — Не будем терять время. Тана покачала головой: — Позже, Габриэль Эйн. Отправляйся в жилой бокс, отдохни. Смой кровь. Мы займемся допросами завтра. Он напрягся, стиснул челюсти: — Я могу сейчас. Мне не нужно ждать и меня не нужно беречь. — Иногда я забываю, что ты все-таки мужчина, — спокойно сказала она. — С силой девы. Но не с самоконтролем. Эйн рассмеялся в голос, чувствовал и даже для самого себя звучал по-уродски: — Не рассказывай мне, какие девы образчики самоконтроля. Вы точно так же умеете срываться, беситься и творить херню. Тана коротко кивнула, может, признавая его правоту. Но скорее, просто, чтобы закрыть тему, и отозвалась: — Дело не в тебе. Галлара не готов. Эйн напрягся: — В каком смысле? Они же не могли выжечь ему мозги полностью? Они же не могли… потерять Салею зря? — Разум рабов не цельный, — пояснила Тана. И имплант-переводчик перевел ее слова именно так: рабы. — Они умеют все то же, что и раньше. Но осознают и помнят — не все. Для Эйна это ощущалось просто как тонкая связь с Галларой, ментальная нить. И убежденность, что достаточно подумать — Галлара выполнит. Но как теперь Эйн понимал, Тана была права. Под всем этим не было самого Галлары — того, что делало ублюдка тем, кем он был. Его разума, холодного и острого как лезвия. — Чтобы получить информацию, придется дождаться, пока Галлара придет в себя, — сказал Эйн вслух. — Паршиво. Но это все равно шанс. Надо ударить по илирианцам, пока они уязвимы. — Льенна и Рьярра уже получили указания. Они предупредят вашего генерала. Атака начнется через несколько часов. — Я… — Ты останешься здесь, — сказала Тана, и ее слова ставили точку. Означали на самом деле: останешься сам или я тебя заставлю. — Ты выжигаешь себя, Габриэль Эйн. Ты бежишь сделать больше, ввязаться в каждую мелкую стычку. Как обычный мужчина, как обычный солдат. Он, кажется, впервые чувствовал, что она злится. — И ты используешь влияние девы, чтобы все слушали тебя и потакали, — Тана сделала шаг вперед, и Эйн стиснул зубы, чтобы не отшатнуться. Ее сила давила физически. При том, что Тана была ниже Эйна и меньше. — Сила девы, Габриэль Эйн — это и обязанности девы. Долг девы. Эйн молчал. Тана замолчала тоже, потом выдохнула едва заметно — и Эйн только в тот момент понял, что вот эти слова были ее формой слабости. Ей не было все равно. Она делала, что необходимо, без колебаний пожертвовала бы Эйном ради цели — но она пыталась заботиться. Уродливо и неумело. Он вздохнул, потер переносицу, сказал: — Понял. Я останусь здесь, ладно. Но, Тана, я солдат. Ты не упакуешь меня в коробку и не спрячешь меня от войны. — Разве я говорила что-то такое, Габриэль Эйн? — она тихо рассмеялась, и сквозь черты проступило нечто нечеловеческое, жутковатое. — Отдохни, набирайся сил. А потом мы будем убивать. И те, кто сейчас приносит горе твоей Земле, и те, кто посмел пойти против Герии — каждый из них поплатится. Она была не такая как Галлара, и не такая как Ойлер — чудовищем иного рода. Но она тоже была чудовищем. Но в тот момент Эйну это нравилось. Он криво усмехнулся и отозвался: — Ты обещала. Мы будем убивать. Эйн повернулся к Маре, кивнул ей, и двинулся навстречу. Он думал, что разговор с Таной закончен, что она больше ничего не скажет. Но она сказала, и ее голос заставил Эйна остановиться. Замереть на месте. Тана произнесла: — Салея. Эйн резко обернулся, Тана смотрела непроницаемыми равнодушными глазами: — Габриэль Эйн, я помню, как ее звали.