Стальная дева

*** Человеческая женщина бы его обняла. Эйн подсознательно ждал чего-то подобного, но Мара застыла в нескольких шагах и не пыталась ни заговорить, ни приблизиться. Застыла неподвижно, как умели девы и не умели люди, и эта неподвижность до сих пор казалась немного чуждой. Эйн невольно напрягся, и не сразу понял — это потому, что он отстранился первым, потому что закрылся и боялся дать слабину, расклеиться. Маре это было неприятно — отголоски чувств просачивались сквозь барьер, которым она отгородилась. Но она достаточно уважала Эйна, и достаточно любила его, чтобы принимать эту дистанцию и не спрашивать. Он заговорил первым. Устало потер лицо, собираясь с мыслями, выдохнул и проговорил: — Это не из-за тебя, знаешь? Он был уверен, Мара поймет. Не ошибся — она спокойно отозвалась: — Знаю. Ты не готов горевать, Габриэль. И утешение не готов принять тоже. Мне это не нравится, но я понимаю. Она отступила еще на шаг, повернула голову в сторону выхода из посадочного ангара, направилась к выходу, и Эйн пошел за ней: — Я могу доложить обстановку, могу проводить тебя в жилой бокс и оставить одного. Могу помочь тебе отвлечься. Он нагнал ее в несколько шагов, обнял со спины, удерживая, и шепнул: — Эй. Может, я и не готов горевать, но я тут, с тобой. И мы оба живые. Мара напряглась на мгновение, а потом расслабилась, медленно выдохнула. Эйн отгораживался от ее сознания, не хотел пока пускать, но и идиотом не был — не собирался упускать этот шанс: почувствовать, что вернулся. Что был не один. Мара подняла руку, положила ладонь поверх его и крепко сжала. Словно хотела убедиться — здесь, выжил и вернулся. Вокруг сновали погрузочные боты, герианцы занимались поврежденными флаерами, кипела обычная жизнь военной базы, к которой Эйн уже успел привыкнуть, но на какое-то мгновение все это не имело значения, отошло на задний план, и остались только ощущение тепла и гибкого тела в руках. — Мне с тобой повезло, — шепнул Эйн. — Люди говорят так, когда чувствуют себя виноватыми, — спокойно отозвалась Мара, и Эйн невольно фыркнул. Совсем другого ожидал: — Или когда это правда, — он уткнулся Маре носом в волосы, проигнорировал взгляды окружающих. Герианцы не глазели в открытую, и не перешептывались — у них было не принято, но они следили внимательно и делали выводы. — Ты же тоже вымоталась, — сказал Эйн, отпустив Мару. — Да, — легко признала она, потом усмехнулась едва заметно, одним уголком губ. — Но у меня еще есть силы заняться делом. — Можешь заняться делом и выполнить мой приказ, — он фыркнул в ответ. — Иди в наш бокс. Ложись на кровать. Спи. Мара обернулась к нему, едва заметно поджала губы. — Приказ вышестоящего офицера, — напомнил ей Эйн. — Будешь спорить, позову Льенну. Мара медленно выдохнула, и плечи ее едва заметно поникли. И это лучше всего говорило о ее усталости, и о том, что она храбрилась и пыталась казаться сильнее, чем есть. — Иди, — мягко и с нажимом повторил Эйн. — Я тоже недолго. Пройдусь по базе, проветрю голову и приду к тебе. — Я могла бы встретиться с Ойлером. Ему тоже плохо. И это долг девы — помочь. Долг. Для герианок столько всего было связано именно с долгом. Долгом заботится, долгом защищать. Жертвовать чем-то, когда уже не остается сил на себя. Даже если Мара сама хотела, и действительно заботилась. — Ойлер несколько часов уж как-нибудь проживет. А если нет, придет первым. Ты только не спи с ним, я буду ревновать. Эйн легонько подтолкнул ее в сторону коридора — тот вел к жилым частям базы. — Не стану, — пообещала Мара и устало потерла пальцами висок. И показалось, что жест этот она переняла у людей. — Без тебя не стану. Для сохранности своей психики, Эйн предпочел думать, что это странная герианская шутка. *** Он не думал, куда пойдет — слонялся по базе: мимо технических ангаров, жилых боксов. Ноги сами привели в тренировочный зал. Было пусто и как-то тоскливо, и не на что отвлечься. Обычно, если Эйн кого-то терял — старался уйти с головой в работу. Точно так же поступил, когда умер Меррик. Казалось бы, целую вечность назад. Хотя, тогда и выбора не было, слишком много всего навалилось. Эйн помедлил у входа в тренировочный зал. Вспомнил, как впервые увидел Салею. Какой высокомерной она ему показалась. Как гоняла его, и он был уверен — просто поиздеваться. Но нет, она действительно пыталась его научить, хотя ни во что не ставила людей. В тренировочном зале было темно — только несколько виртуальных экранов в воздухе порождали несколько освещенных островков. Эйн сделал несколько шагов вперед, застыл, прислонившись плечом к косяку двери. С такого расстояния было не разглядеть деталей, но Эйн видел — фигуру герианца и несколько тренировочных ботов. Боты нападали, герианец уворачивался, бил в ответ, откидывал их от себя. Эйн видел силуэтами — мелькали на мгновение в островках света, потом пропадали. Воздух пах пылью и темнотой. Эйн пошел вперед, вслушиваясь в звуки ударов — тренировочные боты были покрыты толстым слоем мягкого пластика, и звук получался чем-то похожий на звук кнута. Резкий, и какой-то отчаянный. Еще до того, как подошел ближе, Эйн знал, кто этот герианец. Еще у входа. Зайн никак не отреагировал, даже взглядом. Он двигался быстро, умело — ни одного лишнего движения, ни единой ошибки. Лучше большинства из тех, кого Эйн знал. То есть для Зайна — из рук вон плохо. Эйн еще помнил, как впервые его увидел. — В медкапсулу вернуться не хочешь? — Эйн подошел еще ближе. Застыл на границе освещенной области. — Не восстановился же еще, не до конца. Он заранее знал, что услышит. И заранее знал, что выбесит. — Уходи, человек. Он проговорил это спокойно и холодно. Зайн не рычал, даже голоса не повышал, у герианцев это было не принято. Принято было идти к деве и просить о помощи, и получать утешение. Мара бы не отказала, выслушала бы и постаралась помочь. Вот только даже Зайну, герианцу до мозга костей, в тот момент было нужно другое. Как обычному мужику, как человеку. Эйн размял плечи, шагнул в освещенную область и сам отбросил ближайшего бота ударом. Все замерло — тренировочные машины прекращали программу, если появлялся посторонний. — А ты прогони меня, если сможешь, — Эйн усмехнулся, знал, что крайне паскудно, и склонил голову, окидывая Зайна внимательным взглядом. Герианская униформа была в черной крови. Даже не переоделся. Да и сам Эйн был не лучше, весь перемазан черным и красным. Зайн неторопливо приблизился, навис над Эйном — воздух вокруг был заряжен злостью и и электрическим желанием сделать кому-нибудь больно в ответ. — Я смогу, — доверительно шепнул Зайн, — переломать тебе спину. А потом смотреть, как ты будешь ползти до медицинской капсулы, человек. И если ты будешь ползти слишком медленно, я сломаю тебе что-нибудь еще. Эйн хмыкнул, хотя от слов прошелся неприятный холодок страха вдоль позвоночника. — Отличный план. Давай попробуем. Зайн моргнул, замер на мгновение, потом отступил на шаг, повторил: — Уходи. — Ты знаешь, это не сработает, — Эйн перестал притворяться мудаком, сказал спокойно. — Мне не нужна ни жалость, ни помощь. Ни тем более компания, — Зайн сделал еще один шаг назад. Оказался на самой границе свет и тени. Словно линию кто-то провел. Тренировочные боты зависли неподвижно в воздухе. — Я не предлагаю тебе ни жалости, ни помощи, — Эйн пошел мимо него, выбирая момент, чтобы напасть, выбирая, куда ударить. Зайн следил за ним внимательно, цепким, волчьим взглядом. Чувствовал опасность и был к ней готов. Напал первым. Эйн подпустил его ближе, ушел вбок в последний момент, ударил в ответ — удар скользнул Зайну по скуле, и в тот же момент Эйну пришлось выставить блок. Тело двигалось как машина, как отлаженный механизм — знало, что делать. А Эйн наблюдал, просчитывал — получал удары, которые взрывались болью, далекой и неважной. И бил в ответ. И было в этом что-то освобождающее. Зайн злился, открывался и получал. Даже близко не на обычном своем уровне, но он все еще был хорош. Но в тот момент Эйн был лучше, и сам это понимал. Воспользовался моментом, перехватил в захват и повалил на пол. Скрутил и крепко зафиксировал руки, удерживая внизу. И вот в тот момент Зайн зарычал, задергался. Весь его драгоценный самоконтроль, выдержка и хладнокровие — все исчезло, осталась только злость. Эйн перехватил его металлической рукой за шею, надавил, прижимая к полу. Оставалось только переждать, и не отпустить. В какой-то момент Зайн и сам почувствовал, что не вырвется, замер, а потом обмяк, тяжело дыша. У Эйна и самого сбивалось дыхание. Не настолько легко ему дался этот… бой? Спарринг? Терапия? — Отпусти, — хрипло выдохнул Зайн. Эйн убрал руки. Зайн не пошевелился, не попытался встать. Эйн помолчал, потом сказал: — Ты не единственный, кто ее потерял. И не единственный, кто сейчас думает — мог ли спасти, могло ли быть иначе. Зайн медленно сел, поморщился, прижимая ладонь под ребра — точно не долечил в медкапсуле. — Я ее не терял. Она давно была мне чужая. Я не должен вообще ничего чувствовать. — Ты же герианец. Должен бы понимать, что с тобой. Вас же этому учат. Ну да, Герия растила каждого из своих граждан, как оружие. И очень, очень внимательно следила, чтобы это оружие не съехало с катушек. Зайн вдруг криво усмехнулся, стал на мгновение похож на человека, на обычного усталого мужика. Просто кого-то, кому паршиво. — Не врать себе? Да, человек. Учат. Но мы все равно порой упорно пытаемся. Я врал себе несколько лет — что дело во мне. Что она может делать мне больно, потому что ей это нужно. И мой долг дать ей то, что ей нужно. Что я сильнее издевательств и боли. Он рассмеялся хрипло — Эйн даже не знал, что Зайн на такое способен: — Но я просто был безмозглый сопляк. Глупее человека. Эйн не ответил, дал ему выговориться. Сверху лился тусклый свет виртуальных экранов, и казалось — не осталось ничего за границей тренировочного зала. — После всего, что было, я отказываюсь по ней горевать. — Не горюй, — легко согласился Эйн. Знал точно, что ни у него, ни у Зайна ничего не выйдет. Нельзя просто отключить чувство потери. — Она с самого начала мне не понравилась, — признал он. — Высокомерная, требовательная. Я был уверен, она издевается просто. И говорила вечно свысока. «Еще раз, человек». «Не так». «Слишком слабо даже для тебя». У нас в учебке был когда-то инструктор-мудак. Считай, один в одно поведение. Зайн стиснул зубы: — Я не хочу это слушать. Но он не сдвинулся с места. — Хочешь, — спокойно отозвался Эйн. — И до конца будешь мучиться, почему все так с вами вышло, если не поймешь. А с вами все было просто. Салея была переломанная. Задолго до тебя, с самого начала. Должна была стать девой любви, но переломала себя и стала стальной. И потом всю жизнь жила в страхе, что любовь — это ненастоящее. Твоя, в частности. Зайн повернул к Эйну голову, медленно. И лицо было безучастное, застывшее. — Она сама все разрушила, — признал Эйн, спокойно продолжил. А перед глазами стояла Салея. — И сама это понимала. И жалела. У вас никогда бы ничего не получилось. Эйн вспоминал, какой она была, когда боялась. Когда открывалась в ответ. Когда старалась научить и искала подход. Как не понимала людей. — Ты бы ее не подпустил. А она знала, что всегда будет сомневаться. И видел ее мертвой. Неподвижной фигурой перед Галларой. — Человек, я не хочу это слушать. — Да, но будешь. Потому что тебе нужно это услышать. Она тебя любила. Зайн помолчал, потом признал — безразлично и хрипло: — Да. Я знаю. Это меня и держало так долго. Даже когда было невыносимо, я знал, что она любит. Эйн посмотрел перед собой, в черноту опустевшего зала: — Но сказать она тебе хотела не это. Она просто пыталась попросить прощения. — Я бы никогда ее не простил. — Не для этого. Просто, чтобы ты это услышал. Чтобы знал, что ей жаль. Зайн отвернулся, и Эйн замолчал. Они сидели вдвоем в тишине тренировочного зала, и каждый думал о своем. В конце концов Зайн сделал глубокий вдох, выдохнул и сказал: — У девы Телуры отвратительный вкус в мужчинах. Ты не понравился мне с самого начала, человек. И это было до того, как ты полез мне в душу. — Перед душой я полез бить тебе морду, но это мы опустим, — фыркнул Эйн, поднялся первым и протянул Зайну руку. — Пойдем доберемся до бара. Покажу тебе, как правильно напиваться после чьей-то гибели. Зайн принял руку, поднялся медленно — явно сказывались травмы. — Идиотские человеческие слабости, — сказал Зайн. — Идем, покажешь мне в чем смысл. Эйн выдохнул, и именно в тот момент почувствовал — несмотря на потерю, несмотря на то, каким был этот бесконечный день — что они оба будут в порядке. Эйн пошел к выходу первым, Зайн удержал за руку на мгновение. Сказал после секундной заминки: — Человек. Эйн обернулся, посмотрел в ответ вопросительно. — Она любила меня, а умерла ради тебя. Не только я был ей дорог. — Да, — признал Эйн. — Я тоже знаю.