Стальная дева

*** Галлара был прикован к металлическому столу — изувеченная фигура без рук и ног. Тана отошла в сторону, застыла в тени и казалась изваянием. И Эйн как-то сразу понял, что она не вмешается. Не без веской причины. С Галлары сняли все импланты, оставили только линзы глаз, но он не боялся. Спокойно повернул голову в сторону Эйна и улыбнулся одними уголками губ. От этой улыбки продирало холодом изнутри. А следом за холодом приходила злоба. Огненная, алая. На то, что даже такой — абсолютно беспомощный — Галлара мог заставить себя бояться. — Ну, привет, — сказал ему Эйн. Растянул губы в ухмылке и покачал головой. Взвесил нож в ладони. Ему нравился вес. Ему нравилось понимать, что страх не имел значения. Эйн мог делать, что хочет. А Галлара не мог ничего. — Человек, — отозвался тот. Голос звучал как обычно. Спокойно, с отстраненным любопытством. — Не говори ничего, — с усмешкой попросил Эйн. — Не отвечай на вопросы, не сотрудничай. Дай мне шанс вырезать из тебя ответы. Просто дай мне шанс. Рукоять ножа была такая удобная, и он чувствовал себя странно. При мысли о том, что надо резать Галлару накатывала злая, какая-то красная радость. Извращенное возбуждение от возможности сделать больно именно Галларе, именно его разобрать на части. И одновременно с тем Эйна мутило от самого себя — да, он действительно никогда не любил пытать. — Хорошо, — спокойно отозвался Галлара. И это было разрешением — от сильного слабому. — Режь. Это будет любопытно. Эйн фыркнул от смеха, покачал лезвием ножа в воздухе. Мельком уловил свое отражение — и взгляд был абсолютно отбитый, как у Леннера когда-то. — Будет, — легко согласился Эйн. — Поначалу тебе будет любопытно. Может, даже забавно. А потом перестанет. А потом я разберу тебя на куски. — Как я тебя, человек. Он не боялся боли. И не боялся эмпатии. Может, и вовсе не был способен испытывать страх. Эйн собирался его научить. И что-то внутри, какое-то чутье, шептало, что все получится. — Нет, Галлара, — доверительно сказал он ему. — Не как ты меня. По-настоящему. Видишь, я же здесь. Не совсем целый, и может, не совсем нормальный, но все еще Габриэль Эйн. Когда я с тобой закончу, как думаешь, ты все еще будешь Галлара? Он не дал ему ответить, прижал лезвие к коже под ключицей, надавил, а потом, когда лезвие вошло наполовину, провернул. Галлара смотрел на него непроницаемыми линзами глаз. Словно впитывал, фиксировал по кадрам каждое движение, каждый вдох и каждый выдох. — Эй, — шепнул ему Эйн, использовал импульс, совсем слабый укол эмпатии. — Поблагодари меня. Скажи мне спасибо, за то, что я делаю тебе больно. — Ты не делаешь мне больно, человек. Ты тратишь время. Свое и мое. — Не переживай, оно у нас есть. Особенно у тебя. Ты будешь жить. И в твоей поганой, твоей бессмысленной жизни не останется ничего кроме свободного времени и любви ко мне. Даже рук и ног. — Любопытно, человек. Продолжай. О, Эйну было, что ему сказать. — Ты столько сделал, чтобы стать лучше, Галлара. Вырезать из себя слабости, и вот ты здесь. В крови и говне из которых ты так и не выполз. — Дальше, — бесстрастно заметил Галлара. Но Эйн заметил: как едва заметно дрогнули ресницы, как на доли миллиметра расширились линзы зрачков. Он потянулся эмпатией — невесомо, мягко. Едва заметно и аккуратно. Сделал надрез по груди Галлары — прочертил линию как скальпелем. И тут же накатило: Лаури нависал над Эйном, беспомощным, извивающимся от боли, точно так же. Подступила тошнота, он стиснул зубы, выдохнул со свистом. — Это пройдет, — спокойно, уверенно сказал ему Галлара. — Кошмары и страх. Бессмысленные реакции. Эмпатия заставляла его это говорить, и она же заставляла его хотеть — быть к Эйну ближе, помочь ему. А Эйн просто хотел сделать Галларе побольнее в ответ. За себя и за Лаури, который был точно такой же жертвой. Только жертвой он был с рождения. Даже не знал, что можно иначе. Был изувечен заранее. — Да, Галлара, пройдет, — Эйн оскалился. — Я оставлю тебя позади. Обрубок того, чем ты был. И буду жить дальше. А ты останешься в коробке, как никому не нужный инструмент. Он отступил от металлического стола, выдохнул сквозь сжатые зубы. Тана пошевелилась, и он только тогда вспомнил, что действительно. Она же все время была рядом. — Хочешь меня подменить? — спросил он. Сам не знал, чего бы хотел больше: отойти, выдохнуть, хоть как-то справиться с желанием убить Галлару, перерезать ему глотку прямо сейчас. Или бить ножом снова и снова, пока на столе не останется просто неподвижный кусок мяса. — Ненадолго, — мягко отозвалась она. Приблизилась, невесомо ступая босыми ногами по полу. Браслеты на щиколотках в этот раз не издавали ни звука. Эйн мог бы подумать, что сошел с ума и придумал Тану. Но ее сила пропитывала воздух. Такая огромная, что ее не получалось осознать. — Ты интересный, илирианец, — сказала Тана, протянула руку и погладила Галлару по волосам. Ласково, словно мама. — Я рада нашей встрече. Галлара смотрел на нее, не отрывая взгляда — неподвижного, жуткого. — Не ответишь мне? — безмятежно спросила она. Стала перебирать его волосы, пропускать между пальцев — словно Галлара был ей дорог. — Мы долго пытались тебя получить, — сказал Галлара. — Самый совершенный экземпляр. — Вы отправили мне много рабов. Я это ценю. — Есть новые модели, — Галлара отвечал так, словно не был прикован к металлическому столу, а встретился с ней на одной из своих баз. — Устойчивые к эмпатии. Они способны тебя забрать. Тана покачала головой: — Но с ними что-то не так. Их делать слишком долго, или слишком дорого, или же что-то не так с их интеллектом. Иначе Герия уже утонула бы в них. — Импланты против эмпатии перегружают нервную систему. Сокращают срок жизни, — бесстрастно заметил Галлара. — На когнитивные способности тоже влияют. Эйн подошел к ним, усмехнулся: — Какой ты стал разговорчивый рядом с Императрицей. — Я хотел ее встретить, — безразлично признал Галлара. — Она лучшее, что создала Герия. — Да, — Эйн почувствовал, как губы сами собой растягиваются в ухмылке. — Только у тебя больше нет рук, чтобы хоть что-то ей сделать. Галлара повернул к нему голову, отозвался спокойно: — Я останусь жить, человек. Мои знания, мой интеллект нужны Герии, и могут быть ей полезны. Ты сказал, что я инструмент. Да. Слишком ценный. Однажды, я выйду из камеры. И ты будешь знать, что это случится. Подожди меня, я приду. Эйн бы его убил. В тот самый момент — глупо и на эмоциях. Потому что ненавидел, потому что боялся. И потому что из-за эмпатии какая-то часть отзывалась на эти слова. Видела в Галларе защитника. Хорошо, что Тана вмешалась — ее сила легла Эйну на плечи, как мягкое и тяжелое одеяло. Она была и оковами, и защитой. И сразу стало легче. — Не сразу, Галлара, ты не станешь сотрудничать сразу. И прежде, чем ты станешь, я успею тебя сломать. Он посмотрел на нож, на кровь на лезвии. Бросил оружие на пол. Знал ведь заранее, что Галларе плевать на боль. — Я не слишком хорош в пытках, — признал Эйн. — Никогда не был, фантазии не хватало. Да и просто не нравилось. Но тебя ведь и не проймешь обычными пытками. — Эй, — он приблизился, наклонился к Галларе ниже и потянулся эмпатией, шепнул доверительно. — Я хочу тебя узнать. Я хочу быть к тебе ближе. Расскажи, что для тебя самое важное. Расскажи, чтобы я мог тебя уничтожить. Галлара медленно моргнул, линзы глаз сфокусировались на Эйне — что-то поменялось. — Расскажи, — попросил Эйн. — Ради чего это все? Ради чего столько крови и переломанных жизней — Эйн хотел бы спросить именно так. Потому что был человеком и не понимал таких, как Галлара. Но это был неверный вопрос. Верный звучал иначе: — Ради чего столько усилий? Да, Галлара воспринимал это именно так: череду таких, как Ойлер, череду таких как Лаури. Просто усилия на пути к цели, неудачные шаги, которые приближают к успеху. — Довольно очевидно, человек. Это единственный путь вперед. Герия остановилась и потому умирает. Герианцы ни к чему не стремятся, не пытаются стать чем-то большим. Им достаточно развить себя до определенного уровня. Тем, кто хочет жить, кто хочет знать, кто хочет стать чем-то большим — этого не хватит. Эйн почувствовал: вот оно, то, что с самого начала было на виду, и в то же время, что-то очень важное. То, на чем Галлара построил всю свою жизнь. И от того хотелось смеяться: — Какой же ты голодный. И какой же ты пустой. Сколько в тебе вообще металла? Может, даже больше, чем мяса, и точно больше, чем мозгов. Ты бы все заменил, если бы мог, да? Каждую несовершенную, дурацкую клетку тела. Сделал бы их лучше. — Да, человек. Заменил бы. Но это невозможно. — И все это, — Эйн наклонился к нему близко-близко. Так, что видел только линзы глаз, ничего больше не осталось, — из-за самого дурацкого, самого убогого страха. Страха быть живым. Со всеми глупостями, ошибками и слабостями жизни, — он использовал эмпатию снова. На сей раз сильнее: позвал, зная, что Галлара не мог не откликнуться. Сколько бы он ни резал себя, сколько бы частей не заменил на ларралы. Способность чувствовать и любить он все же не вырезал. — Чувствуешь? Чтобы ты ни делал. Ты так и остался живым. И да, это сделает тебе больно. Я сделаю. И когда Эйн протянул руку и коснулся волос Галлары, тот впервые показал слабость. Галлара вздрогнул и прикрыл глаза.