Стальная дева

*** Эйн сам не знал, чего ждал в ответ. Что Мара рассмеется, и скажет, что это идиотский вопрос? Что она спокойно и прямо ответит: «Я его полюбила». Даже удара ожидал, но почему-то не молчания. И ни в разуме Мары, ни по ее лицу ничего нельзя было прочесть. От этого внутри злость сменялась какой-то черной глухой безнадегой. И хотелось на самого себя орать: бляста, чего тебе неймется? Тебе так надо услышать от нее? Зачем она делает подарки. Мара пошевелилась, медленно, демонстрируя каждое движение, потянулась к кнуту у себя на поясе. Эйн напрягся, но не пошевелился. Пообещал себе: только попробуй меня ударить. Только попробуй и ищи себе другого меченого. У него был с собой игольник, но Эйн специально убрал от оружия руку подальше. Вспоминалось, как Эйн в Мару выстрелил. Как думал, что убил. И не важно, как он бесился, повторить бы не смог. Мара осторожно опустила кнут на пол перед собой, туда же положила собственный игольник. Подтолкнула ногой — наглядный и очень выразительный жест: она показывала, что остается безоружной. Эйн почувствовал себя паршиво, словно оплеуху получил: подумал, что оба они вспоминали одно и то же. Как Эйн едва Мару не убил. И как потом обещал принимать ее — принимать в ней все то герианское, с чем так тяжело было смириться. Эйн с шумом выдохнул, почувствовал, как немного попустило. Сам так же медленно достал игольник и бросил к ее оружию. Криво усмехнулся: — Все серьезно там у вас, да? Раз уж приходится разоружаться перед разговором. — У нас, — спокойно поправила она. — Ты сделал его нашим, и я это приняла. Эйну тут же захотелось спорить, говорить, что вовсе он не звал Ойлера к ним, а если и привязался сам, то уж точно не так. — Я ему браслеты не дарю. — Ты даришь ему руки и ноги, — спокойно, прохладно отозвалась она. Что-то мелькнуло в ее сознании — острое, как лезвие. Но Эйн не уловил, что. — Руки и ноги Галлары. Эйн перевел взгляд в угол комнаты, сделал вид, что там что-то невероятно интересное. Проговорил напряженно: — Это другое, и ты это знаешь. И то, что Эйн вроде как привязался к ублюдку, не означало, что он готов был делить с Ойлером свою женщину. — Я — знаю, — жестко и тихо отозвалась она. — А ты? Ты понимаешь, что происходит? Это злило, вот этот ее взгляд свысока, этот тон. Этот вопрос на который Эйн на самом деле не знал ответа. И с самого начала был уверен, что понял не так. Но все равно злился. — Я вижу, что моя женщина при всех дарит подарки другому мужику. Что там у вас означают браслеты? Что у тебя теперь второй муж? Эйн подошел к ней вплотную, почувствовал, как Мара напряглась, и наклонился, навис над ней: — Что ты хотела бы с ним трахнуться? Наверное, именно из-за этого Эйн и не мог отпустить ситуацию и просто успокоиться. Ойлер Мару привлекал. С самого начала, какой бы больной и неправдоподобной ни было это влечение. И то, что Мара держала свое влечение в узде не меняло главного. Мара — прямолинейная, красивая Мара, Мара, которая готова была умереть за Эйна, которая ставила его на колени и заставляла хотететь — сама могла хотеть кого-то другого. Не только Эйна. Просто до подарка это не имело значения. Потому что Мара была верна. И потому что Ойлер больше принадлежал Эйну, чем ей. — Что я принимаю его в нашу семью, — спокойно ответила Мара, и Эйн резко выдохнул, отступил на шаг. Стиснул кулак, чтобы не ударить. — Это браслет принадлежности, Габриэль. Знак, что Ойлер не чужой мне. Что он может позвать меня, и знать, что я приду на помощь. Мара подалась вперед, и было в позе что-то хищное, внутренняя собранность и готовить ударить. — Но это не знак любовника. Я не занималась с ним сексом. Не стану впредь. Эйн самому себе сказал: уймись. Уймись, это же лучшее, что ты мог услышать. Она верна тебе. Она — для тебя. Но он не заткнулся, его несло: — Но тебе бы хотелось. Она склонила голову на бок, усмехнулась одним уголком губ: — А тебе? Эйн аж вздрогнул, настолько этого не ожидал от нее. Просто опешил и едва выдавил: — Да я… я ни разу. Я вообще не по мужикам! Даже таким как Ойлер! — Даже, мой Габриэль? — она медленно приподняла бровь. Очень выразительно. Эйн почувствовал себя так, словно по-идиотски споткнулся и шмякнулся мордой в пол. — Ты знаешь о чем я! В этом Эйн был абсолютно уверен. Его всегда привлекали только девчонки. И даже после Рьярры, когда казалось, что он ни одной женщине не даст себя тронуть, Эйн даже не смотрел в сторону мужиков. Мара смотрела на него очень внимательно. — Ты же была у меня в голове! Ты бы… ну, почувствовала, — Эйн поднял руки, с силой потер лицо. — Бляста, что за дурь вообще? Не верилось, что серьезный разговор, что искренняя злость на поступок Мары, что все объяснения — свелись к этому. К тому, что Эйн стоял и пытался объяснить собственную ориентацию. Хотя действительно же никогда! — Я не хочу и никогда не хотел спать с Ойлером. У нее все еще было очень, очень выразительное лицо: — Ты спал с ним против воли, мой Габриэль? — с отстраненным любопытством поинтересовалась она. Эйн не мог отделаться от мысли, что Мара издевается. — Да я никогда… Ты в своем уме?! — Тогда почему мы проснулись втроем? — она спрашивала так безмятежно, так спокойно. А у него вся морда горела. Эйн надеялся, что от злости. Потому что смущаться было нечего. Эйн замотался и не стал выгонять Ойлера. Все. Не о чем больше говорить. Точка. И вообще-то… — Ты пустила его в кровать первая. — Мы уже выяснили, что это другое. Ничего они не выяснили, и Эйна в тот момент это по-идиотски бесило — что все перевели на него, как будто он тут… Он присмотрелся к Маре и заставил себя остановиться. Осознать, во что превратился их разговор. Хотя начиналось все со вполне обоснованной злости. — Ты это нарочно, — сказал он. — Говоришь эту дичь, чтобы я обалдел и перестал злиться. Ты намеренно на другое переключаешь. Вас на Герии этому учат? Было паршиво от того, что он практически попался. — Хитрые герианские трюки, — глядя ему прямо в глаза с убийственной серьезностью сказала Мара. И Эйн каждой клеточкой тела чувствовал, что она издевается. Эйн медленно выдохнул, отошел к кровати и плюхнулся на матрас. — Бляста. Даже поссориться с тобой не могу нормально. Он с силой потер ладонями лицо, выдохнул. И спросил уже нормально: — Убого выглядит, да? Что я прицепился к твоему подарку. Мара подошла к нему, зарылась пальцами в его волосы и легонько царапнула когтями. Ласково и приятно. И Эйн одновременно почувствовал себя и мудаком, и тряпкой. — Ты человек, Габриэль. У вас принято врать, что любовь все меняет. Что после ты никого не видишь, никем не дорожишь, ни с кем не связан. На Герии любовь — это выбор. Я с тобой — потому что хочу быть с тобой. Не потому, что больше ни на кого, — она усмехнулась и произнесла по-человечески дико коверкая слова. Имплант-переводчик это не переводил, и звуки были отчетливо чуждые. — «Не стоит». Он знал, читал это в ее мыслях — она любила Эйна и выбирала Эйна. — Я идиот? Что принялся выяснять отношения из-за Ойлера? — спросил он. Вдохнул запах ее тела и волос, привлек Мару к себе, уткнулся лицом ей в грудь. Ее тело — сильное и тонкое, и тем не менее женственное — было словно создано для этого. Чтобы прижимать к себе. Рядом с ней Эйн каждый раз отчетливо ощущал, что выше нее, сильнее физически. Что любое подчинение между ними — добровольное. Выбор, который они оба делали. — Ты человек, Габриэль, — спокойно повторила она. — Ты не привык верить своей женщине. Верить ей безоглядно, верить ей полностью. Но именно это доверие — причина, почему герианки верны своим меченым. Не потому, что не способны изменять. А потому что предать такое доверие было бы невыносимо больно. Верь мне. Верь и знай, что я не предам, — она фыркнула. — Я клянусь не заниматься сексом с Ойлером, пока этого не сделаешь ты. Даю тебе слово девы. Эйн отстранился и угрюмо на нее посмотрел, попросил от души: — Завязывай уже с этими странными шутками. Про меня и Ойлера. Даже его идиотских подкатов уже слишком много. Она наклонилась к его уху, шепнула мягко и низко, и Эйн почувствовал, как внутри от одного тона становилось жарко: — Ничего не обещаю, Габриэль. Тебя приятно дразнить. Он привлек ее снова, усадил к себе на колени: — Да? А если я тебя? Буду дразнить. — Мне придется тебя наказать, — она обвила его руками за шею, потерлась носом о щеку. Эйн повернул голову, поцеловал Мару. Она целовалась так, словно забирала его себе. Как будто снова ставила метку. И ее сознание касалось его, передавало тот самый голод, жажду обладать, забрать себе без остатка, от которой Эйн дурел. — Лучше… — он с шумом выдохнул, прикрыл глаза, — не наказывай. А награди. Подари что-нибудь, чтобы я перестал дразнить. Мара чуть отстранилась, моргнула медленно — делала так, когда чего-то не понимала. — Ты хочешь подарок? Ты, Габриэль, получив от меня метку, хочешь подарок. Он почувствовал, как горит лицо: — А что такого? Ойлеру же подарила. В тот момент он отчетливо ощущал стыд. Самое отвратительное, что не свой. Маре было за Эйна стыдно. — Что? — спросил он. — Габриэль, ты понимаешь, зачем я сделала ему подарок? — спросила она. И кажется, не могла поверить, что Эйн не понимал. — Потому что он наш и потому что стал тебе дорог, — ответил он. — Как семья. Мара смотрела очень пристально. Потом сказала: — Он стал наш. Стал мне дорог. И тебе. Но я не спросила — почему. Я спросила: зачем. Эйн правда не понимал в чем разница. — Габриэль, что дальше? Он не ожидал вопроса. Напрягся и спросил в ответ: — В каком смысле? Она неспешно поднялась, пересела на кровать рядом с ним. И сказала: — Ты собирался убить Ойлера после войны. Ты давал слово — себе и мне. И был готов это сделать. Он помнил это, и отчетливо понимал, что нет — нет, больше не готов. Ойлер спасал ему жизнь, Ойлер за ним пришел, защищал его, и Мару. Ойлер — переломанный ублюдок и маньяк Ойлер — теперь действительно стал его. Их с Марой кот. — Ты его не убьешь, — спокойно и равнодушно сказала Мара. — И я не убью его тоже. Мы не позволим сделать это кому-то еще. Но Ойлер убийца. Он наслаждается, убивая. Это все, что он знает. Это жизнь, которую он создал для самого себя. Эйн в тот момент пожалел, что они вообще заговорили и о подарке, и об Ойлере. Потому что оказывается, были вещи намного паршивее ревности. — Габриэль, ты сможешь смириться, если он снова станет, каким был? Эйн знал точно: нет, он бы не смирился. Не смог бы просто отпустить Ойлера и жить, зная, что где-то тот снимает кожу с людей. Но и убить бы его просто так не смог. — Чтобы удержать его, чтобы дать ему причину… — она помолчала, подбирая слова, — убивать разумнее. Убивать тех, на кого мы с тобой закрыли бы глаза… Нужно нечто большее, чем просто твои разговоры и запчасти Галлары. Нужно дать ему жизнь, ради которой он захотел бы сдерживаться. Его личную причину быть нам верным. Эйн сглотнул. Хотел сразу возмутиться: что не было таких людей, которых не жаль было бы отдать Ойлеру. Но если уж не врать, людей таких хватало. По кому Эйн не стал бы плакать. — Я не хочу его убивать, — сказала Мара. — Не хочу его отпускать. Но места для него нет. Нет на Земле, нет на Герии. Нет нигде. Он с самого начала был лишним. Без имени, без цели — ошибка. Она говорила про Ойлера, а казалось, что про себя. Про мертвую ветвь от которой все ждали, что она умрет на Испытании. — Я хочу дать ему место. И связь, пусть не любовную, но достаточно сильную — чтобы она удержала нас всех. Он никогда никого не любил, никогда никому не принадлежал. Но он может быть нашим. Нашим, Габриэль, твоим и моим. Я не отдаю свое, пока у меня еще есть силы это держать. Эйн смотрел на нее и в который раз понимал: почему она. Не из-за метки. Не из-за связи. Почему из всех женщин — именно Мара. Он прижал ее к себе, поцеловал так, словно хотел выпить дыхание. Выпить ее всю без остатка. Поймал себя на мысли: я тебя тоже. Не отпущу, пока еще есть хоть крупица сил держать и держаться. И сказал: — Я тоже хочу от тебя браслет. И, если ты правда в это веришь, ладно. Бляста, это абсолютно безумно звучит, но давай дадим Ойлеру семью.