Стальная дева

*** Боль оглушила, и несколько бесконечных мгновений Эйн ничего не соображал, осталась только раскаленная, огненная агония. Она захлестывала с головой, и он захлебывался ею и собственной кровью. Сквозь нее стрелой навылет пробилось присутствие Мары: сквозь инстинктивный, животный ужас и боль, Мара пришла, и ее присутствие дало силы вспомнить себя. Эйн умирал не один. Салея когда-то говорила ему, что сила Дев любви не такая, как у стальных. Нужно шепнуть любовь в чужой разум, позвать мягко, легко. Но в этот раз он использовал всю свою силу, всю эмпатию, что была, чтобы именно крикнуть: Помоги мне! Ойлер. Кровь заливала глотку, он уже не чувствовал ничего, стремительно немели пальцы, и накатывала слабость, но нужно было держаться. Эйн заставлял себя не закрывать глаза: мы выживем все вместе, или сдохнем все вместе. Сила Мары вплелась в его — пониманием и намерением, решимостью удержать. Мара любила. Любила Эйна — своего меченого. Ойлера — члена своей семьи. Она позвала тоже, вместе с Эйном — собственной силой: Ойлер! Помоги! Перед глазами у Эйна темнело, сознание ускользало, но он до последнего цеплялся, звал — сквозь смерть, сквозь оглушающую пустоту: помоги, помоги, помоги мне. Тусклые линзы глаз Ойлера были напротив. Нечеловеческие и тусклые. Словно вспышка возникло чувство — мимолетное, перемигивающееся искрами прикосновение чужого разума, нового, но при этом почему-то неуловимо знакомого. И уже теряя сознание, продолжая звать, выжигая собственную эмпатию, Эйн увидел — у Ойлера дрогнули ресницы. *** Зря Леннер задержался у Врат. Мог бы пойти пожрать, или спать — хоть куда и хоть как, потому что усталость давала о себе знать все сильнее. Но нет, как полный идиот, он остался — порадовался, когда какая-то девчонка протащила в Переход Зайна. Следил за тем, как разгуливал у Врат малыш Эйн. Леннер прижимал к себе Киру, и сам не знал, чего ждет. Ну, и оказался в первых рядах всей драмы. И когда выяснилось, что Илирия одновременно напала на Австрийский гига-полис, сравняла его с землей и перебила население. И когда малыш Эйн воткнул себе нож в шею. Кто бы думал, что бесстрашный лидер вообще на такое способен? Леннеру бы рассказали — он бы засмеял. Эйн, конечно, склонен был к драме, но не к самоубийству же. А потом сразу же возникло странное чувство — будто кто-то кого-то звал рядом. Не Леннера, но он почувствовал, и остальные на площади, кажется, тоже. Зов не был словами, он был ощущением. Щекотным и каким-то магнитным. К Эйну с Ойлером сразу бросились медики, и Рьярра — она была ближе всех. Подтащили медицинскую камеру на летающих носилках, но укладывать в нее почему-то стали не Эйна, а Ойлера. И тут же доставили вторую. Вот, значит, что малыш задумал. Поставил все на фокусы, которые подцепил у своей герианки. Интересно, что творилось у него в голове? Леннер встряхнулся, отгоняя наваждение, и посмотрел на Киру: — Эй, мелкая. Давай свалим отсюда. Уводя ее в сторону одной из ближайших построек, Леннер жалел, что не ушел сразу. Внутри тлело поганое чувство, что несмотря на все усилия, выиграли они меньше, чем проиграли. Что все смерти и усилия — все было зря. Толку от этих гражданских? Столько же или больше Илирия выкосила в Австрийском гига-полисе. «Леннер?» — возникло на виртуальном экране Киры, и Леннер встряхнулся: — Нормально все. Устал просто. Она замерла, нахмурилась — серьезная такая. Соплячка, которая так старалась быть для него взрослой и ответственной. А Леннер весь мир бы сжег, чтобы у нее был шанс оставаться ребенком подольше. Когда она набрала новую фразу и показала ему, он невольно рассмеялся. И хотя смех был невеселый, Леннеру стало лучше. На экране светилось: «Одни дни хуже, чем другие». *** После перекуса — мелкая притащила Леннеру отвратительно розовую белковую жижу, которая все равно показалась ему неправдоподобно вкусной — он решил найти Зайна. Братца определили в барак для тех, кому не нашлось места в лазарете. И туда Леннер пошел один: не хотел, чтобы Кира смотрела на всех раненых и переломанных. Помещение было с низкими потолками, неприветливое, и в воздухе висела серая пыль. По залу сновали угрюмые герианцы, зыркали по сторонам, и явно были не рады… ничему. Вперемешку валялись раненые: серые и люди, но вторых, конечно, больше. Стонали они невпопад и очень навязчиво. Пацан на койке у стены баюкал открытый перелом, девчонка неподалеку раскачивалась, сидя на полу и пялилась перед собой расфокусированным взглядом. Между другими пациентами ходил старик в порванной одежде, что-то говорил каждому, кому-то помогал с перевязкой. Леннер не сразу нашел Зайна: тот был среди кучи других герианцев, сидел на носилках, включив защищенный виртуальный экран и вытянув перед собой замотанные импровизированными бинтами ноги — на ткани проступали чернильные пятна крови. Рядом с ним примостилась на краю носилок та девчонка, которая его притащила. Расположилась она так, будто думала, что ее пинками погонят за одно неосторожное движение: ран на ней не было, так, разве что какие-то мелкие ссадины и царапины. Но Леннер без труда распознавал ее взгляд — взгляд человека, которому некуда идти. — Эй, братец, — Леннер подошел к ним вразвалочку, преувеличенно печатая шаг, потому что знал, как герианцев это бесит, и усмехнулся Зайну в лицо. — Я смотрю, ты подружку себе нашел. Он кивнул на девчонку рядом, и та вскинулась. Лицо у нее стало изумленное: видимо, не ожидала, что с серыми можно обращаться так. Зайн будто окаменел весь и выдал совсем не то, что Леннер ожидал: — Человек, — прозвучало это как оскорбление. — Женщина даже не герианка. Она не Дева. Тем более — не моя Дева. Леннер вечно забывал, что между ним и братцем всегда работал переводчик. И что в целом передавал, конечно, нормально. Но не всегда. И настало, видимо, время спасать ситуацию: — Забей. Будем считать, просто пошутил неудачно. — Женщина — медик. Я даже не знаю ее имени, — ледяным, вот просто убийственным каким-то тоном сказал Зайн. — Да, я понял, — медленно проговорил Леннер, присматриваясь к нему внимательнее. Нет ли еще травмы головы. — Не любому мужчине нужна дева. Герианцы вокруг Зайна старались казаться невозмутимыми, но, вроде, даже им стало неловко. А девчонка хмурилась так, будто подозревала неправильный перевод. — И вот ради этого позорища ты спину надрывала, — сказал ей Леннер, а потом прищурился и посоветовал братцу. — Заткнись. Ты уже достаточно закопался. — Ты знаешь, что я прав. — Я знаю, что мне за тебя та-ак стыдно, братец, ты не поверишь. Всем, всем вокруг тоже было стыдно. Леннер был готов поставить на это любимый нож. Зайн бросил на девчонку быстрый взгляд, нечитаемый и холодный, и решил позориться до конца: — Женщина, я благодарен за спасение. Но благодарность — единственное, что я могу предложить. Я не заинтересован в людях. Она смотрела во все глаза, даже приоткрыла рот от удивления. А потом расхохоталась — громко, резко, и истерики в этом было больше, чем веселья. — Вы… после всего… и столько смертей… весь город, целый город, а вы про… Она подняла к лицу руки, заметила кровь и грязь на них. И смех будто выключили. Остались только слезы — они катились из глаз, оставляя светлые дорожки. Леннер уже не помнил, как это — горевать после атаки. И каждая битва была просто битва — работа, очередная заварушка, в которой надо выжить. Шанс поубивать, потому что, если уж не врать себе, ему нравилось убивать. Он никогда и не был, как эта девчонка — абсолютно раздавленная смертями вокруг, потерями, ужасами. Но в армии их учили говорить с такими гражданскими. — Эй, — он осторожно приблизился к ней к ней. Быстро посмотрел на Зайна, сказал одним взглядом «смотри, что ты натворил». — Эй, посмотри на меня. Он присел на одно колено перед ней: чтобы не нависать, чтобы она не видела в нем угрозу. Девчонка принялась утирать лицо руками, и конечно, только больше перемазалась: — Простите. Я нормально… я сейчас успокоюсь. Простите. — Шш, — шепнул ей Леннер, протянул руку медленно, чтобы она в любой момент могла отстраниться. Положил ей ладонь на плечо. — Как тебя зовут? — Дана. Дана Таллис. — Дана, ты молодец. Ты всем помогла. Ты вытащила этого неблагодарного идиота. А он, может, и тупой, но он большая шишка тут у герианцев. Она сглотнула, нерешительно посмотрела на Зайна, и Леннер потянул ее снова к себе: — Эй, эй. Глаза на меня. Смотри. Мы выжили. Город разрушен, но куча людей спаслась. Ты мне сейчас не поверишь, но это же победа. Она фыркнула, но он уже видел, что ей стало легче. — Да, малыш, страшная, кровавая, но победа. Ни на грамм он не верил в то, что говорил. Но ей нужно было это услышать. — Это главное, — сказал Леннер — Сейчас мы все здесь. В безопасности. Здесь есть лекарства, здесь есть еда и вода. Убежище. Понимаешь, о чем я, Дана? Она смотрела на него не отрываясь, потом медленно кивнула: — Что будет дальше? — Разобьют временный лагерь. Организуют, куда распределить выживших. Списки составят, кто есть и где искать. Потом помогут на новом месте с жильем и работой. Жизнь не кончилась, Дана. Это же главное. На словах звучало легко, чисто — и, конечно, тоже было враньем. Но таким, в которое легко и приятно верить. Девчонка сглотнула, снова посмотрела на Зайна: наверное, пыталась понять, действительно ли все так. Потом спросила: — Это правда про Австрийский гига-полис? Его… уничтожили? Леннер чуть не выругался вслух. Потому что вот о чем ей сейчас не стоило думать — она только начала успокаиваться. Ну и что ей сказать? Но, похоже, его молчание и так все сказало. Она осела, будто у марионетки подрезали нити. Выдавила: — Понятно. — Никто не знал про атаку, — внезапно вмешался Зайн. — Эвакуацию не успели организовать. И это было даже милосердно со стороны братца: не говорить ей, что никто и не хотел эвакуировать гражданских. Это только малыш Эйн, которому свербило от человеколюбия, продавил спасение людей. А так и герианцы, и свои военные видели в них обузу. — Вы теперь будете отвоевывать города обратно? Судя по ее лицу, она и сама догадывалась. — Враг перебрасывает войска через Временные Врата, — сказал ей Зайн. — Первостепенная задача — уничтожить их. Вернуть территорию не так важно. Она покачала головой, невесело рассмеялась: — Вы и правда не понимаете, да? Это как в лекциях по истории, — сказала вдруг девчонка. Улыбнулась Леннеру горько и странно. — «Противник захватил территорию», «ведутся сражения». Там никогда не говорят, что города — это чей-то дом. Не говорят про жителей. Будто война касается только военных. — Ну, — Леннер пожал плечами. — Только военные могут ее закончить. Или начать, чего уж. Но об этом он говорить не стал. Кажется, паршиво у него получалось ее успокаивать. — Это все ради вас, женщина, — сказал вдруг Зайн, и она встрепенулась. — Главная цель любой войны: вернуть мирную жизнь. — Но не в Австрийском гига-полисе. Там уже нечего и некому возвращать. Когда она это сказала, Леннер поймал себя на мысли: «вот и поговорили». Видимо, она и сама это понимала, потому что медленно перевела взгляд, задержалась на переломанных ногах Зайна, и тогда уже выдохнула: — Простите. Это от усталости. Довольно лицемерно, да? Я сейчас могу сидеть и говорить про них, только потому что меня вы спасли, — она явно заставила себя встряхнуться, сменить тему. — Как ваши раны? — На месте. Болят, — Зайн едва заметно вздернул бровь. — Если ты устала, почему не идешь к своим? Она помялась, и Леннеру показалось, что не ответит, но потом признала: — Боюсь, как меня примут. Я же помогала вам. Отдала лекарства, которые были для людей. — Почему? — спросил братец. И он, конечно, пытался это скрыть, но Леннер видел: Зайну было интересно. Девчонка безразлично и устало пожала плечами: — Вы прилетели за нас сражаться. И вы же пытались нас всех спасти. Неправильно, что никто не пришел спасать вас. Забавно, если подумать, что именно Зайна она вытащила сама и в последний момент. Братец смотрел на нее задумчиво, с каким-то новым пониманием и интересом. А потом предложил: — Ты можешь остаться, женщина. Я договорюсь с медиком и с главой ваших военных. — Дана. Раз уж предлагаете остаться, хотя бы называйте по имени. Леннер думал, что Зайн откажется: тот же обычно ни во что не ставил людей. Но братец только коротко кивнул: — Хорошо. Дана. *** Эйна разбудил кошмар и навязчивый, отвратительный запах медотсека. Сон был чужой, вспыхивал и угасал короткими видениями: холод капсулы, знакомая фигура Галлары за стеклом, жгучее желание сделать кому-нибудь больно, которое пульсировало внутри, смешивалось с осознанием собственной беспомощности. И сквозь это рядом пробивалось знакомое графитное и шершавое чувство — присутствие Мары. Хотелось завернуться в него, скрыться в нем, как в убежище. Но Эйн упрямо цеплялся за вспышки кошмара — почему-то это казалось ему важным. Он проснулся не сразу, медленно и неторопливо пришло осознание, что он полулежит. Веки казались неподъемными, никак не получалось открыть глаза. И намного быстрее пришел чужой образ: его собственное тело в медкапсуле, оплетенное трубками и истыканное иглами: то, каким его видела Мара. «Ну и видок», — устало подумал Эйн. И ее усталый голос прошелестел в сознании: «Отвратительный, Габриэль. Тебе совсем не идет умирать». Мысли Мары были окрашены горем, как тяжелая свинцовая вода чернилами. «Жаль. А я старался сделать это красиво», — передал он, и вложил в мысль тепло и благодарность. За то, что Мара была рядом: Эйн подумал и не стал скрывать от нее — именно ради этого и стоило просыпаться.  — Ты все еще мой меченый, Габриэль. Это мой долг девы, — она ответила вслух, и ощущение ее присутствия отдалилось. Последним, что Эйн уловил, был отголосок злости. Эйн мимоходом сосредоточился на вспышках кошмара — не его собственного и не Мары. Постарался позвать сквозь навязчивые короткие образы, но ответом стала тишина. С трудом удалось открыть глаза. Свет резанул до боли, Эйн стиснул зубы, пережидая, пока зрение приспособится. Но ему отчаянно нужно было убедиться самому. Фигура Мары расплылась перед глазами, застыла темным сгорбленным силуэтом в кресле. Герианок учили всегда сидеть прямо, но теперь у нее просто не осталось на это сил. С трудом, преодолевая себя, Эйн потянулся рукой: дрогнули пальцы, ладонь дрожала. Мара обхватила его пальцы своими, легонько царапнула. — У меня получилось, — прохрипел Эйн. Шея болела, голос не слушался. Но сейчас это не имело значения. В соседней медкапсуле, неестественно неподвижный застыл Ойлер — будто выключенный аппарат, машина. Но его кошмар, отголоски его сознания вспыхивали и пропадали. Эйн не мог до него дотянуться, но мог его чувствовать — неровно, как сбоящий передатчик. — У нас… — выдавил Эйн сквозь боль. — У нас… получилось. Мара убрала руку, отстранилась. И ее эмоции отгородились будто стеной: — Тебе удалось сохранить ему жизнь. Сил говорить вслух больше не осталось, Эйн смотрел на бледное лицо Ойлера, и чувствовал себя сломанным: «Но?» Она снова заговорила мысленно: «Медики думают, он не очнется». Она не сказала ни вслух, ни мысленно: это ты его туда отправил. Это ты его… уничтожил. — Злишься… на меня? — спросил он у Мары. — Ты знаешь, что да, Габриэль. Ты послал его на смерть. И ради чего? Жители одного города спасены, а другого уничтожены. Столько жертв, а вместо победы в лучшем случае… «Ничья», — признал Эйн. И это больно было понимать, что по большому счету он рискнул всем: чтобы не выиграть. — Меня злит, что ты отправил его. И еще больше злит, что ты не мог иначе, — признала она. — Но больше всего, что я люблю тебя. И что я не могу защитить тех, кого люблю. Я должна думать о долге, о войне, а думаю только о том, кого еще потеряю. И я начинаю задыхаться. Эйн заставил себя сесть: на чистом упрямстве и понимании, что надо. Натянулись трубки медкапсулы, часть игл больно впились в руки и грудь. Но сейчас это было неважно. Эйн потянулся и взял Мару за руку, сжал с силой. — Это не то, чем Льенна меня сделала, — ее ладонь сжалась в ответ, почти до боли. — Я должна быть сильной. Я должна поддерживать моего меченого и всех, кто есть в моей семье. А я не могу. И кажется: все, что Льенна создала, рассыпается и исчезает. Я сама уничтожаю то, что от нее осталось. Герианцы растили своих дев такими сильными, удивительными — Эйн это признавал. И при том в каких-то вещах, они растили их переломанными: — Мара, ты не дашь того, что у тебя нет. Даже если думаешь, что должна. Льенна сделала тебя сильной, научила всему, чему могла. Но ни Льенна, ни кто другой не сделают тебя неуязвимой. Никто не может быть сильным вечно. Он перевел взгляд на Ойлера и сказал: — У нас у всех есть предел прочности. Даже у него. И теперь мой черед быть сильным. Она прикрыла глаза, показалось, что заплачет, но Мара только подалась к нему и уткнулась лбом в плечо: — Габриэль, я не могу больше терять. — Я знаю. Он коснулся пальцами места на ее шее — там, куда ударил себя ножом. Сделал это, понимая, на что идет и чем рискует: — Мара, я отправил Ойлера туда. И он умирал, думая, что я разменял его на чужих людей. Что никто не придет спасать его. Но это не так. Мы втроем  - одна семья. Мы выкарабкаемся вместе. Сквозь поражения и ужасы. Или не выкарабкаемся вовсе. Понимаешь? — Он может никогда не очнуться, — тихо сказала она. — Не может, — тихо и ожесточенно сказал ей Эйн. — Пока еще жив, надо верить, что он очнется. Только эта вера его и вернет.