Стальная дева

*** Генерал Картер привык смотреть на войну сквозь графики и карты. Сухие данные — абсолютно безличные и от того неоспоримые — рисовали картину ближайшего будущего: возможностей союзников, и возможностей противников. В общем-то, Картер делал то же, что древние люди — гадал по внутренностям. Только они: птиц и животных. А он по внутренностям самой войны. По тому, что пряталось у нее на изнанке. По сути своей любые боевые действия были даже не борьбой — соревнованием: ресурсов, людей, территорий. Действия ложились в общую картину новыми цифрами и новыми схемами, чтобы продиктовать следующий шаг. И теперь, после потери двух городов, Картер отложил все лишнее, всю мишуру: и принялся изучать карты. Нео-Токио и Австрийский гигаполис. Почему именно они и почему одновременно? Какие объекты теперь станет сложнее защищать, и к каким труднее подобраться? Пищевая плантация близ Нео-Токио? Военные лаборатории под Австрийским? Завод, с которого поставляли охладители полетникам? Этот был где-то посередине. Значение имело не только, на что нацелились илирианцы. Но и что Земля могла позволить себе потерять. Потерять плантацию? Неприятно, но и бляста бы с ней. Завод? Намного хуже. Охладители на армейских полетниках утекали быстрее, чем вода. Лабораторию? Эту можно бы и перенести поближе, пока илирианцы до нее не добрались. Занимались там в основном вирусным оружием, но вирусы создавали против людей и герианцев. Тот случай, когда врагу отдавать нельзя, самим пользы никакой. Картер устало потер глаза, улыбнулся сам себе, когда почувствовал на границе восприятия знакомое приятное чувство: расслабляющее и щекотное. Он тут же раскрыл виртуальный экран связи и нажал вызов. Приятное чувство стало сильнее. Картер походя подтянул к себе ворох проекций и связал их в группу. Чтобы, если придется, уйти вместе с ними. Герианская Императрица ответила на вызов, и ее лицо возникло сбоку от карты бывшего Нео-Токио. — Не подходите, — спокойно сказал Картер. — Поговорим дистанционно. — Ты не доверяешь мне, человек? Это оскорбительно, — Императрица улыбалась безмятежно и мягко. Но чувство ее присутствия не усиливалось и не ослабевало. Удобно, что она фактически объявляла о своем присутствии, куда бы ни шла. — Дозирую контакт и сохраняю здравый рассудок. Могу выдать пару юнцов, пусть они свихнутся от вашей эмпатии. — Человеческие шутки немного странные, — она коротко склонила голову. — Меня держат не за юмор, — Картер притянул ближе одну из проекций, открепил от группы и продемонстрировал Тане. — Мы можем направить войска сюда. — Любопытно, — она подалась ближе. Когда Императрица забывалась, ее улыбка становилась хищной, разрушала привычный образ. Картер предпочитал видеть ее такой: картинкой на безопасном расстоянии. Ничего личного, просто техника безопасности. — Мы сможем оперативно среагировать, если Илирия начнет наступление в секторе. — И сами напасть на войска близ Австрийского гига-полиса, — поддержала она. — Возможно, удастся вычислить еще одни Мобильные Врата. — Или разместить свои и закрепиться в секторе, — подтвердил Картер. Тана улыбнулась нежно и мечтательно: — Я отправлю Рьярру. Картер кивнул: — Я дам ей десяток отрядов в помощь. Воевать с ней на одной стороне было легко и приятно. За время сражений против герианцев Картер успел неплохо их изучить. Прежде, чем отключить коннект Императрица сказала: — Удивительно. Мне нравится работать с тобой, человек. Пусть ты и мужчина. Это… забавно. — Тогда стоит звать меня «Картер». И прислать мне кофе. Она снова покачала головой: — Странные шутки людей. *** Когда бессознательное тело Ойлера отключали от медкапсулы, Эйн поймал себя на дурацком страхе: прямо сейчас тот все-таки умрет, будто отключали его от системы жизнеобеспечения. И не сразу пришло понимание: страх был не только его. С Марой один на двоих. Она медленно вдохнула, выдохнула, графитный поток ее сознания накатил волной и схлынул, ослабляя тревогу. «Он цел, Габриэль. Камера восстановила все, что возможно». С Ойлера срезали части химер и ларралы других илирианцев. И его фигура на гравитационных носилках казалась неестественно маленькой. Сломанной игрушкой. Эйну с Марой выделили жилой бокс на базе, и они забрали Ойлера туда, разместили его на кровати. Почему-то казалось неправильным ложится к нему, и они не сговариваясь устроились на полу, спиной к стене. Эйн положил локоть правой руки на серое колючее покрывало, коснулся кончиками пальцев плеча Ойлера. А Мара оперлась на Эйна. От ее волос пахло пылью, металлом и чем-то травянистым. — Можно установить здесь переносную кровать, — сказал он, перехватил ее поперек талии. И остался на месте. — Нам обоим нужно возвращаться к работе, — невпопад ответила она. И тоже не двинулась. Только переплела пальцы с его, легко царапнула когтями. — Сначала поесть и выспаться, — сказал он. И они оба тихо засмеялись. Настолько это казалось безумным: выспаться и поесть. Действительно. Отличная шутка. — Знаешь, что-нибудь земное. Жирное-жирное и нездоровое. И чтобы много мяса. Мара расслабилась у него в руках, отозвалась тихо: — Это вредно, Габриэль. Наша пища лучше. Почему-то при Ойлере хотелось шептать — будто он спал, и они боялись его разбудить. — Вы и ваша трава, — сказал Эйн. Хотя есть им обоим не хотелось. Хотелось укрыться от целого мира хотя бы на время. Чувствовать ладонью, как бьется сердце Мары. Слушать дыхание Ойлера, цепляться сознанием за короткие вспышки его кошмаров. — В ней тоже есть мясо. — Все еще трава. Зеленого же больше. Эйн подумал: мы слишком часто чуть не умирали. Мы все. В армии их точно отправили бы к мозгоправше — может, даже к настоящей, живой. Не к электронному терапевту. «К деве любви», — мысленно шепнула Мара. — «На Герии нужно обращаться к деве любви». — Я за нее, — с усмешкой сказал Эйн. И стало так тихо вдруг, будто за пределами этого бокса: безликого, сурового и пустого, ничего не осталось. Никакой войны. — Я его чувствую. Его кошмары — только не могу дотянутся и позвать. Будто… Он не договорил, и Мара закончила за него: — Метка, Габриэль. Некое ее подобие. Он сглотнул, вспомнил, и как ее ставила Мара. И что изначально до Мары, Эйн был меченым Рьярры. И что первая та метка была односторонняя, он сам о ней не знал. — Я думал, — он прочистил горло. — Для метки нужен… ну, секс. — Для метки нужно, чтобы ты полностью открылся, — отозвалась она. Помолчала, а потом передала целым ворохом образов. Пониманием и знанием без слов: так бывало. Редко, но все же. Отчаянный зов девы любви создавал связь. Не осознанную и одностороннюю. Обычно, она проходила за несколько дней. — До всей этой заварухи, я считал Ойлера обычным маньяком, — признал Эйн. — Мало ли отбитых? Ну, знаешь, из наркоманов, которые просто кайфуют от чужого ужаса. — Он действительно наслаждается насилием, Габриэль, — спокойно отозвалась она. — Да. Я просто раньше не понимал, сколько боли надо причинить, чтобы создать кого-то вроде Ойлера. Сколько кошмаров вложить в человека, — он спохватился и исправился — или илирианца. Чтобы получился кто-то вроде. Теперь мы можем подсмотреть эти кошмары. И, веришь, я бы столько отдал, чтобы просто шепнуть ему: «Эй, все закончилось. Ты теперь в безопасности». Хотя ничего еще не закончилось, и война все больше и больше набирала обороты. Чуть повернулась в его руках, приобняла, утешая, и коснулась губами шеи. Эйн уткнулся носом в серые волосы, медленно выдохнул и признал: — Я по тебе соскучился. Они могли бы увидеться в любой момент, а вместо этого отдалялись друг от друга, закрывались. Каждый прятался в работе и долге. — Я по тебе тоже, мой Габриэль. Эйн усмехнулся, бездумно пошевелил пальцами, задевая кожу Ойлера. — Думаешь, он проснется и скажет, как мы его бесим? Мы и наши нежности? — Вряд ли, Габриэль, — в тон отозвалась Мара. — Он потребует своих нежностей. От нас обоих. Эйн покачал головой, вспомнил, как злился на Ойлера, как мечтал набить ему морду. — Не целуй его, — попросил он. — Но можешь обнять. — Хорошо, — сказала она и замолчала снова. «Поспи», — шепнул ей Эйн мысленно. — «Я буду рядом, разбужу, если что». «Будешь спасать меня от кошмаров?» «От всего на свете», — пообещал он. И Мара действительно прикрыла глаза, позволяя себе уступить усталости. *** Эйн ловил себя на том, что и сам раз за разом погружался в беспокойную дрему, чтобы проснуться от кошмара про боль и про Галлару. Мара спала в его руках, и все спокойствие, что было, Эйн обернул вокруг ее сознания будто одеяло. Ойлер не шевелился, только вздымалась и опадала грудная клетка в дыхании, и Эйн прижимал пальцы к его коже, чтобы уловить биение сердца. В тишине слова пришли сами собой: — Знаешь, я только сейчас понял. Я никогда тебя не спрашивал. Да ни о чем, если задуматься. Механическое ли у тебя сердце. Нужно ли тебе есть. Что тебе снится. Ты говорил что-нибудь мне, а я отвечал что-нибудь тебе. Ойлер оставался абсолютно неподвижным. — Я что-то про тебя узнавал. Что-то тебе обещал. Ойлер, я сейчас даже не посчитаю, сколько раз ты нас с Марой спас. Я столько жизней тебе задолжал. На десяток кошек хватит, да? И дышал он почти бесшумно. Слова падали в тишину. — А я тебя спас? Хотя бы сейчас. Мне отчаянно нужно верить, что да. Это странно, оглядываться назад, на время, когда я тебя ненавидел. И прямо сейчас жалеть, что о стольком не спросил. Дурацкие вещи, на которые должно бы быть наплевать: любимая еда. Как часто тебе нужно спать. Что тебя бесит. Ойлер казался неживым. Несмотря на пульс и дыхание. И только искры его ужаса вспыхивали в сознании отголосками. — Что ты делаешь, когда снится прошлое? Идешь убивать? Делаешь кому-то больно? Если бы ты проснулся, знаешь, я бы тебе сказал, а приходи к нам. Я бы трепался с тобой за кружкой… чего-нибудь. Я даже не знаю, что ты пьешь. Или мы сурово помолчали бы друг с другом. Короткие образы возникали перед глазами — мир сквозь стекло бокса, где его держали. Любопытство и жажда крови, и ненависть. Правильные действия вознаграждаются. Головоломка — угадай, что от тебя хотят. Увлекательная игра, в которой нужно выиграть, чтобы однажды выбраться. Эйн покачал головой, усмехнулся своим мыслям: — Хотя, знаешь, ты, наверное, послал бы меня подальше, если бы я пытался лезть тебе в душу и причинять взаимопонимание. Я думаю, тебе проще, когда это ты кого-то спасаешь. Если бы я рассказал тебе про Лаури, ты точно стал бы меня слушать. Ты бы что-нибудь мне сказал, может, какую-нибудь дурацкую шутку. Просто, чтобы мне стало легче. Потом он вспомнил, как они говорили про Галлару, как Эйн пообещал Ойлеру его ларралы, и как обещал, что сломает Галлару ради него. И какое у Ойлера было лицо, когда Эйн рассказал о том, что попросил у Таны. Те редкие моменты, когда Ойлер все же открывался. — Просыпайся, — попросил его Эйн. — Мне еще нужно подарить тебе браслет и новые ларралы. Поговорить с тобой и послушать, что ты скажешь. Хотя я и так знаю, что ты назовешь меня идиотом. Может, даже сдашь меня мозгоправу. За вопросы про твою любимую еду или любимый город — сдашь, пожалуй. Извини, что я только теперь понял, как мне важно про тебя знать. Вдох. Выдох. Размеренное дыхание Ойлера, будто его воспроизводил аппарат. Имитировал — оно не сбивалось даже несмотря на кошмары и ужасы. — Но еще важнее, чтобы ты сам про себя узнал главное. Я отправил тебя с частью Врат, потому что только ты бы справился. Потому что ты потрясающий и ты лучше любого человека и любого герианца. Твои возможности — просто нечто. Но ты — не только твои возможности. Ты не просто инструмент. Эйн сжал пальцами переносицу, медленно выдохнул, выравнивая дыхание: — Просыпайся. Я покажу, как ты дорог сам по себе. *** Тана вызвонила его через несколько часов, и хотя Эйну не хотелось уходить, он понимал, что должен. «Иди, мой Габриэль», — мысленно шепнула ему Мара, открыла свое сознание: горечь и спокойствие, и текучие графитные мысли. — «Я посижу с ним. Позову тебя, если он очнется». «Я ненадолго», — пообещал ей Эйн, коснулся ее лба губами, сжал плечо Ойлера, поднимаясь. И пошел на встречу. Рядом жилыми боксами была общественная зона: большой и под завязку забитый растениями павильон, который на этой неприветливой, ржаво-пыльной планете казался чем-то из другого мира. По павильону проходили дорожки, стояли простые, обшарпанные местами скамьи и столы: как свойственно для Герии, они были похожи на помесь привычной мебели и какого-то причудливого организма. Еще они неуловимо напоминали Эйну медкапсулы. Тана стояла в тени от листьев, и свет потолочных ламп ложился на ее волосы и одежду пятнами. И рядом с ней накатывало привычное чувство умиротворения. Обычно Эйна оно раздражало, а тут, после всего случившегося, хотелось вдохнуть поглубже. — Тоже устала? — спросил он, когда она повернулась к нему. Улыбнулась снисходительно, оглядывая его с ног до головы: — «Тоже», Габриэль Эйн? Это не я воткнула в шею нож, и не меня спасали в капсуле. — Зато это ты отвечаешь за целую Империю и потакаешь моим просьбам, — в тон отозвался он. Тана улыбнулась чуть шире: — Последнее выматывает больше всего. Эйн невольно усмехнулся, кивнул, принимая ее правоту. У Таны на краешке платья было крохотное пятно, едва заметное. И казалось бы, ничего особенного, но он все равно почему-то залип. — Ты обычно лучше сдерживаешься, — сказал он и неопределенно пожал плечами. — Ну, в смысле, эмпатию сдерживаешь. А теперь ее присутствие пропитывало все пространство вокруг. Тана едва заметно напряглась, улыбнулась чуть шире. И ее эмпатия будто отступила волной. — Эй, я же не сказал, что это плохо. Эйну стало неловко. Потому что он и правда не был против. — Ты стал доверять мне, человек? — она выделила обращение, но глаза смеялись. — Ну, я воткнул в шею нож. Очевидно, с самосохранением у меня не очень, — он осторожно потянулся к ней собственной эмпатией. Спросил. — Эй, можно? — Зачем? — Хочу отплатить хоть как-то, — прямо признал он. — Твоя эмпатия меня успокаивает. Может, и моя сгодится. Тана тихо рассмеялась: — Ни одна дева не посмела бы такого сказать. — Ну, мужики вообще более рисковые, — признал он. — И живете меньше, — она безмятежно улыбнулась. А потом сделала шаг навстречу. И он едва заметно усилил импульс эмпатии: все еще совсем легкий. Только, чтобы присутствие давало спокойствие, не влияло и не промывало мозги. Тана медленно выдохнула, отошла к скамье и опустилась на нее текучим, грациозным движением. Она всегда двигалась, будто на нее смотрят. Красиво и мягко, с обманчивой легкостью. Эйн опустился рядом, повернул к ней голову: — Спасибо. Спасибо за все, что ты сделала. — Два гига-полиса уничтожены, — спокойно и мелодично отозвалась она. — Мертвых больше, чем выживших. — Без тебя и этих бы не было, — признал он. — Я знаю, ты считаешь их бесполезными. Но, Тана, ты ошибаешься. — Этого бы мне тоже не посмели сказать. — Вообще никто? — Эйну с трудом в это верилось. — Пара герианских принцесс и, пожалуй, твой Картер, — она тихо рассмеялась. — Но даже они осторожнее выбирали бы слова. — Картер бы не сказал. Он и сам ни во что не ставит гражданских. Но у меня есть идея. Она неожиданно посерьезнела, и произнесла абсолютно без выражения: — Мы все обречены. Он невольно рассмеялся, и поймал себя на том, как же это абсурдно: он сидел рядом с Императрицей, шутил с ней. Она знала его, а он ее. — Не все, — Эйн покачал головой. — Самые стойкие выживут. Потом он заставил себя посерьезнеть и добавить: — У меня есть идея, и она поначалу тебе не понравится. И я знаю, как это звучит. Но ты дослушай до конца. Сразу не отказывай, — он потянулся к ее руке, но вовремя остановился, когда наткнулся на ее пристальный взгляд. — Это насчет выживших. — Закономерно. Я слушаю. — Если просто оставить их здесь, они станут обузой. Может, удастся кого-то организовать в военные отряды, но… — Люди не герианцы, — спокойно закончила Тана. — Большинство не смогут сражаться. Не с Илирией. Неприятно было это слушать, и неприятно признавать, что она права. — Ты сейчас сама сказала главное, — отозвался Эйн. Посмотрел на собственные руки и бездумно оттянул браслет принадлежности на запястье. — Гражданские не заточены для войны. Нельзя просто дать им оружие и надеяться на лучшее… В повисшей тишине сила Таны давила почти физически. Наверное, человеческая женщина сказала бы что-нибудь, просто заполнить молчание. Но Императрица ждала и давала ему шанс — что-то предложить или же закопаться еще глубже. — Нельзя отправить воевать гражданских, — повторил он. — А герианцев можно. Каждый из них умел обращаться с оружием, каждый был этим самым оружием. — У вас ведь тоже полно мирных профессий. Обычных, бытовых. Которые не требуют долгого обучения. Не в долгую, но на короткое время можно заменить часть герианцев людьми. Особенно, если оставить ваших руководителей. Тана улыбнулась, растянула губы, и лицо напоминало маску: — Отправить мирных герианцев убивать и умирать, чтобы мирные люди могли занять безопасные места. Ты правильно предупредил меня. И ты был прав, человек. Мне не нравится эта идея. Теперь настала его очередь молчать и дать Тане высказаться. Он мог бы напомнить, что война началась с Герии и Илирии, что Землю втянули в эту заваруху, и именно Земля теряла больше всего. Тана нарушила молчание первой, и пусть в мелочи, Эйн почувствовал, что победил: — Что же ты не споришь со мной, Габриэль Эйн? Не доказываешь, что прав. — Потому что незачем, — он пожал плечами. — Ты принимаешь решения сама. Мне тебя не переубедить. Я могу только предлагать. Вот и предлагаю. Она вдруг протянула руку, скользнула пальцами по его щеке, царапнула острыми ногтями. Он сглотнул, не зная, как реагировать. — Правильный ответ, — задумчиво произнесла Тана. — Раз за разом ты говоришь мне то, что я хочу слышать. Эйн осторожно отстранился: — Я говорю, что думаю. И уж всяко Императрица Герии не стала бы слушать просто, потому что я ей нравлюсь. — Верно, — легко признала она и опустила руку. — И все же, ты нравишься мне. — У меня уже есть дева, — напомнил он и невольно потер браслет принадлежности. Тана рассмеялась. В голос, непривычно низко и совсем не так мелодично, как обычно. Искренне, а не напоказ. — Спасибо Телуре. Она пожертвовала собой ради нас всех. Довольно обидно, если уж на то пошло: — Она не жалуется. Тана отсмеялась и покачала головой: — Не так много профессий, где можно заменить герианцев на людей, — она подняла руку, прежде, чем он открыл рот возразить. — Но они есть. Я услышала тебя. И я обещаю подумать. Не более. Эйн и не ждал, что она согласится сразу. И рад был уже этому: что Тана не отказала напрямую. — Спасибо. Уже это — дорогого стоит. Она кивнула, поднялась, оправляя юбку изящным, красивым, выверенным движением: — Мы с Картером планируем контрнаступление. Рьярра возглавит передовые отряды. Я пришлю тебе данные. Эйн кивнул в ответ и осторожно удержал ее за руку. Показалось, что можно. — Как Ойлер очнется, я вернусь в строй. Присоединюсь к Рьярре. Тана с намеком посмотрела на его руку. Он провел пальцем по ее запястью и добавил: — Знаешь, я не успел ему сказать. Что он дорог мне сам по себе. — У тебя еще будет шанс, — отозвалась Тана, отвернулась уходить. — Я не только ему… не сказал. Она резко замерла, будто споткнулась о его слова. И Эйн с трудом, но заставил себя продолжить: — Эй, я бы хотел… знать о тебе больше. Не про Императрицу, про тебя саму. Какой у тебя любимый цвет, какую там траву ты больше любишь, как ты отдыхаешь. Знаешь, все эти дурацкие вещи, которые кажутся бессмысленными и не важными. А потом случается что-то и понимаешь: ты даже их не спросил. Она обернулась, поколебалась — позволила себе показать эмоции, неуверенность, которую так хорошо умела скрывать. — Красный, Габриэль Эйн. Мой любимый цвет красный. *** Когда Рьярра улетала, Зайн пришел на воздушный причал. Ее личные отряды и солдаты Картера занимали места во флаерах, перепроверяли экипировку и оружие перед операцией. Медкапсула зарастила сломанные кости, но они все еще ныли. Пульсировал болью искусственный глаз — медики предупреждали о возможном отторжении. Частый риск при многократном исцелении и переизбытке препаратов. Изображение с импланта слегка плыло по краям. Зайн игнорировал боль и концентрировался на срочных задачах. — Я подготовлю экстренные отряды. Рьярра усмехнулась и кивнула ему, но тут же переключилась на настройки своего скайлера: — Мы разместим еще одни временные Врата. Сможем быстрее перебрасывать войска. Она выглядела усталой, Зайн подмечал, как подмечал и другие детали. — Новые данные разведки? — уточнил он. — О, было бы неплохо. Но пока тишина, — она заняла место на скайлере. Подмигнула. — Ты будешь скучать по мне, Зайн? Когда-то ее манера раздражала, казалась слишком фамильярной. Но теперь он воспринимал ее как данность. — Я буду занят. — Идеальный герианский солдат, — поддразнила она. — Ничего в жизни кроме работы, независимости и сорока ножей. Зайн вздернул бровь: — А нужно что-то еще? — Конечно, — она рассмеялась, подавая скайлер вверх. — Сорок первый нож! Я подарю тебе, если доживешь до повышения. Он позволил себе улыбнуться ей в спину. Они с Рьяррой никогда не прощались и никогда ничего не обещали друг другу. И все же он задержался на причале, глядя ей вслед. *** — Братец, быстро же ты оклемался. Медкапсуле мое почтение, — человек присоединился к нему, когда Зайн заканчивал осматривать флаеры экстренных отрядов. Подошел лениво и расслабленно, и устроился на ящиках с топливным стабилизатором. — А я думал, первым делом ринешься в бой. — Для боя нужно подготовить войска, — сказал ему Зайн. Фамильярность человека он проигнорировал. — Да, да, — тот отмахнулся. — Всякое скучное и важное. Неужто некому поручить? Зайн не удостоил это ответом. Леннер и без того говорил за них двоих: — Я, как видишь, тоже решил отсидеться. Отъесться, отоспаться — полный набор. Так что будем братьями не только по духу, но и по отдыху. Он часто проводил параллели между собой и Зайном. По большей части совершенно неадекватные. — Не сравнивай нас, человек. Я работаю. Так же у Леннера была способность придавать лицу крайне раздражающее выражение. В этот раз тоже: — А мог бы есть и спать. Или снова заскочить к медикам, — он указал рукой на искусственный глаз Зайна. — Выглядит так себе, если честно. Точно не отвалится ничего? Очевидно, он говорил про воспаленную кожу вокруг импланта. И ему не следовало об этом упоминать. В конце концов, именно он вырезал Зайну глаз. — Эй, братец. Не надо убивать меня взглядом. Я не буду извиняться. Ты был враг. — И если не остановишься, человек, я снова им стану, — сообщил ему Зайн. Боль в глазу на пару мгновений усилилась, но потом отступила и стало легче. — Уверен? — человек подмигнул ему. — Мы ведь неплохо воюем на одной стороне. Он был прав. Воевать с ним бок о бок было лучше, чем с любой из дев, и любым из герианских солдат. Даже удивительно. — Только, когда ты молчишь. Зайн перевел взгляд на виртуальный экран, который расположил сбоку от себя, сверился со списком, и пометил, сколько ящиков стабилизатора осталось. Распределил приоритетность полетников, которые нуждались в дозаправке. Монотонная работа успокаивала, давала необходимую передышку и позволяла оценить ситуацию адекватно. Леннер помолчал немного, огляделся по сторонам. Он покачивал ногой, сидя на ящике, постукивал пальцами по колену — от подобных жестов герианцев отучали еще в детстве. Прививали дисциплину, которая позднее превращалась в волю и силу. Люди этого не делали, будто вовсе забывали контролировать тело в минуты покоя. И потому тратили и внимание, и энергию в пустоту. Но даже несмотря на это, Зайн мало знал герианцев, которые воевали лучше Леннера. И сам был с ним на равных. — И что, так и будем молчать, братец? Довольно скучно, согласись. Можем обсудить твою деву. Как ей в герианском лазарете, и как она выпустила из этого лазарета тебя? Щеголять воспалением. Имплант переводил слово, которым Леннер называл человеческую женщину, как «твоя дева», и это сбивало. Вызывало раздражение. — Дана Таллис не решает, куда мне идти и где оставаться. Задачи ей выдает главный медик. Леннер присвистнул: — Ого, по имени уже? — Женщина спасла мне жизнь. Я запомнил, как ее зовут. Человек присвистнул снова, и в этот раз звук был еще неприятнее: — Вот это благодарность, конечно! Спорим, она в шоке от твоей щедрости? — Я так же предложил ей защиту и работу, — напомнил Зайн. Человек был прав. Женщина заслуживала большего. Но Зайн плохо понимал людей и не знал, что еще может для нее сделать. Леннер растянул губы в ухмылке — мимика людей всегда казалась Зайну преувеличенной — и собирался что-то добавить, но потом заметил что-то у выхода в погрузочный отсек, и прищурился: — А вот это уже интересно. Зайн проследил по направлению его взгляда. Заметил Дану Таллис у дальнего скайлера. Она что-то передала одной из дев, и та кивнула в ответ. Возможно, это был стимулятор. Медики выдавали его по необходимости. — Женщина просто делает свою работу, — безразлично пояснил Зайн. Леннер нахмурился, повернулся к нему всем телом и спросил: — Что? — Дана Таллис. Теперь приписана к герианскому медперсоналу. Она здесь, потому что делает свою работу. Леннер криво усмехнулся, и Зайну не понравилось его выражение лица: — Здорово, братец. Вот только я не про нее. Ничего важного не замечаешь? Например, Императрицу свою. Вроде, к тебе пришла. Зайн был восприимчив к эмпатии дев. Всегда ощущал воздействие остро, особенно воздействие дев любви. Но в этот раз он не заметил — едва уловимое чувство комфорта и покоя, которое пропитало воздух. Человек был прав: Зайн не заметил. И так же прав — вероятно, она пришла к Зайну. Она нашла его взглядом. Улыбнулась — он увидел даже на таком расстоянии. И направлялась именно к нему. Чем ближе она подходила, тем отчетливее становилось желание быть к ней ближе. Закрыть глаза, поддаться и позволить себе отдохнуть. Радость от ее присутствия просачивалась внутрь, как яд. Зайн заставил себя сосредоточиться: не поддаваться. — Эллар Зайн, — сказала Императрица, когда подошла ближе. Зайн опустился на колени и уставился взглядом в пол — не выдать себя. Не поддаваться. Он не заговаривал, пока она не задавала вопросов. Зайн ее боялся — больше, чем любую другую деву, потому что любой другой деве мог противостоять. Сам или с покровительством Рьярры. Присутствие Императрицы вызывало эйфорию, накрывало пеленой, чувством безопасности. Именно оно было главной угрозой. Даже не власть и не сила. — Поднимись, — сказала она. Зайн повиновался, бросил быстрый взгляд на Леннера. Тот даже не поклонился Тане. Возможно, был слишком для этого глуп. — Я вам не мешаю? А то могу уйти, — сказал он и развел руками, как бы демонстрируя себя. Это пренебрежение — к власти Императрицы, ее силе — вызывало желание ударить. Зайн боялся ее, так какое право имел не бояться ее Леннер? — Оставайся, человек, — безмятежно сказала она. — Ты можешь послушать. Ощущение силы ослабло, будто она намеренно сдерживалась. — Да я вообще со всех сторон исключительно полезный, — Леннер хмыкнул. — Убиваю илирианцев, спасаю всех подряд. Мне там это, награда не полагается? Императрица повернула к нему голову, спросила: — Один из глав Сопротивления. Боец Габриэля Эйна. Ты взял на себя заботу о выбраковке. Верно? — Про Сопротивление громко сказано, — Леннер напрягся. Должно быть, не ожидал, что Императрица о нем знает. Или, что она слышала про выбраковку. — Ты насторожился, — она мягко рассмеялась. — Не нужно, я не враг тебе. Если ты не враг мне. Леннер сглотнул, и Зайн почувствовал мрачное удовлетворение. Да, именно так человек должен был смотреть на Императрицу. Должен был бояться ее. — Я пока приносил только пользу. Братец подтвердит. Императрица спокойно кивнула: — Я подумаю о награде. Что скажешь ты, эллар Зайн? — Человек был полезен. — Как и ты. Ты тоже заслуживаешь награду? — по ее лицу ничего невозможно было прочесть. И Зайн не понимал, к чему этот разговор. Он потерял кнут, имел право попросить о замене. Но не хотел просить у нее. — Я выполнял свои обязанности. Они оплачиваются, за это не нужна награда. Кажется, Императрицу это развеселило: — По рассказам Рьярры я представляла тебя иначе. Возможно, она думала, Зайн попросит сорок первый нож. Он промолчал, предпочел подождать, что она скажет дальше. — Твои взгляды и твои амбиции не секрет, — добавила Императрица. Она не задала вопрос, и он не стал отвечать. Предпочел подождать, зачем она пришла. — Одна из герианских принцесс мертва, — сказала Тана. — Льенна Элера, — подтвердил Зайн. Обычно следующей принцессой становилась ее заместительница. Но Мара Телура лишилась права на титул — она считалась предательницей. Только защита Габриэля Эйна сохранила ей жизнь. — Я могу отложить назначение новой под предлогом войны, — безмятежно сказала Тана. — За это время ты должен стать героем. Это приказ, эллар Зайн. Я хочу, чтобы ты стал символом для герианцев, образцом. Чтобы каждый восхищался тобой и знал твое имя. Ему стоило труда не выдать себя: — С какой целью? — Ты займешь место Льенны. Я сделаю тебя первым в Империи герианским принцем. *** Прежде чем идти и надоедать братцу, Леннер еще подумал — а может поспать? Просто завалиться на койку, отрубиться и надеяться, что на сей раз обойдется без кошмаров. С появлением Киры в его жизни с этим стало как-то получше, иногда удавалось даже урвать пару суточных циклов нормального сна. Но в этот раз отдыхать не хотелось. Все вокруг кипело приготовлениями к контратаке, появлялись новые отчеты о разрушениях, и нервяк вокруг не давал расслабиться. Леннер пошел искать Зайна, чтобы заняться чем-то и разузнать, как дела у герианцев. И застал отлет Рьярры. Леннер честно думал, на этом развлечение и закончится: братец выглядел, будто нуждался в отдыхе и медике сильно больше него, и был бы умнее, конечно, отложил бы геройство на потом и пошел отдыхать. Но Зайн остался командовать герианцами и любиться с чем-то вроде проверки оборудования. Леннер понаблюдал в стороне, а потом подошел поболтать. Уже не впервые ловил себя на странной симпатии к серому. Все же они воевали бок о бок, а еще когда-то Леннер вырезал ему глаз. Такие вещи сближали. Ничего особенного он от разговора не ожидал. И сильно же ошибся. Момент, когда подошла Императрица и когда предложила Зайну стать принцем… почти дотянул до «самоубийства» малыша Эйна. По шоковому фактору. Леннер даже не знал, как на это реагировать — они в Сопротивлении неплохо изучили герианскую иерархию: надо в таком разбираться, чтобы понимать, кого убивать. И мужики в Империи до власти не добирались. В лучшем случае получали какую-нибудь военную должность повыше — достаточно, чтобы командовать бойцами, но не предлагать и не принимать законы. А вот у герианских принцесс, по данным Сопротивления, была реальная власть. Тана ушла, а Леннер с Зайном еще долго молчали. — Нам же не показалось, братец? Она правда это сказала. Зайн отмер, повернул к нему голову. Выражение было вообще нечитаемое. Может, так у него выглядел шок. — Тебе могло показаться, человек. Но я в здравом уме. — Ну, вообще между нами это у тебя воспаление, — Леннер показал на потемневшую кожу вокруг импланта. — Но давай договоримся, что оба мы это слышали. Бляста. Принц Герии. Зайн напрягся, повернулся к своему виртуальному экрану, будто увидел там нечто особо интересное: — Пока нет. — Думаешь, она обманет. — Герианская Императрица не опустится до лжи. Не до такой глупой, — отозвался Зайн, будто кнутом хлестнул. Леннера не впервые уже впечатляла эта черта в серых. Они могли много всякого говорить и думать про Империю, но при этом перед людьми защищали бы до последнего. — Да как скажешь. Я же не спорю, просто спросил. Зайн помолчал, а потом произнес будто самому себе: — Мужчины получат право собственности. Леннер что-то про это слышал, но подробно не вникал: — А сейчас как? Только для баб? Зайн поморщился, должно быть, как-то странно ему имплант переводил это «баб». И Леннер даже подумал, братец не ответит, но тот пояснил: — Только дева с меченым и детьми имеет право владеть домом. Остальные снимают жилье у Империи. Леннер присвистнул: — Дай угадаю, и если ты где-то стал неугоден, тебя могут резко переселить. Например, на эту приятную планетку. — Работа так же назначается Империей, — сказал ему Зайн. — И тоже используется как повод для перевода. Потом он добавил: — Но редко. Нет нужды, незачем злить население. Особенно учитывая, что сначала можно отправить бунтаря к какой-нибудь из дев на терапию любовью, да? — Тогда что такого особенного в доме? — поинтересовался Леннер. — Раз Империя все равно не оставит тебя ни без работы, ни без жилья. — Дом может тебя пережить. Его можно оставить детям. Своим или приемным. Аа, вот теперь Леннер начинал понимать, потому что про герианские кланы слышал. Информации по ним было немного, но для общей картины хватало: — Дело не только в жилье, да. Можно собрать в него тех, кто верен твоим идеям, верно? И, наверное, как-то так и формировались герианские кланы. — Да, братец, планы у тебя, конечно… Масштабные. Зайн спокойно кивнул, задержался на Леннере — будто просканировал — взглядом и сказал: — Не Земле все иначе. Здесь нет ограничений, как в Империи. Мужчина может получить власть наравне с женщиной. — Обычно больше. У нас не так много баб у власти. — И у вас хватает проблем. Но ты не стремишься ничего изменить, ничего сделать лучше. Леннер даже рассмеялся: — Братец, ты посмотри на меня повнимательнее. Я умею только убивать. Какое «лучше»? Абсолютное большинство — людей, герианцев, да кого угодно — не хочет карабкаться вверх к власти. А те, кто карабкаются, лучше хотят сделать только себе. И в этот гадюшник мне полагается добровольно сунуть голову? Ради чего? — Ради твоей выбраковки, — напомнил Зайн. — У нее есть имя. Кира, — Леннер понизил голос, как бы невзначай положил руку на рукоять ножа. Намекнул, чтобы братец не забывался. И тот коротко кивнул, исправился: — Ради Киры. — Ради нее стоило бы. Но я не особо верю, что получится. Туда соваться, нужно быть кем-то вроде Картера. Мудаком, но нравиться другим. Ну, и сильно умнее меня. Насчет «умнее» братец возражать не стал, даже обидно стало как-то. Но вслух Леннер ничего не сказал. Разговор, вроде оказался закончен, и стоило оставить Зайна в покое, но тот вдруг заговорил сам: — На Герии от таких избавляются. — От таких как Картер? — Тех, кто хочет власти ради власти, — уточнил Зайн. — Они не пройдут Испытание. Да, эта их приятная привычка убивать детей. Леннеру до сих пор снились кошмары, как на Киру опускается потолок. И все же он не собирался лицемерить, и признавал: если бы конкретных мудаков у власти еще в юности удавило, он бы плакать не стал. — Интересный обмен получается, да, братец? — спросил Леннер. — Что-то выигрывая, что-то теряешь. Можно только выбрать, где и что. Мудаков у власти, или мертвых детей. Краем глаза он заметил, как к ним направилась девчонка-медик. Закончила, видимо, обходить остальных герианцев, и пошла к Зайну. В руках была, кажется, ампула со стимулятором. Братец тоже заметил, следил за каждым ее движением внимательно и бесстрастно. Наблюдать было забавно. — Эллар Зайн, — она осторожно приблизилась, встала ближе к Леннеру, будто рядом с ним чувствовала себя в безопасности. Явно не слишком разбиралась в людях. — Главный медик просил передать. Девчонка протянула Зайну стимулятор, потом нахмурилась, всматриваясь братцу в лицо: — Что вы используете против воспаления? Есть отклонения в работе импланта? Зайн забрал стимулятор, демонстративно сделал шаг назад и повернулся к виртуальному экрану: — Медперсонал отпустил меня из лазарета. Никакой дополнительной помощи не требуется. Леннер не удержался и прибавил: — Силу воли. От воспаления братец использует силу воли. Бравому герианцу больше и не нужно. Девчонка тут же принялась копаться по карманам: — У меня было средство для заживления. Оно для экстренных операций, когда используют металлические скобы для фиксации. Для импланта тоже должно помочь, состав довольно универсальный. — В этом нет нуж… — начал братец. Наткнулся на взгляд девчонки и заткнулся. — Скажите, если воспаление не пройдет за час, — попросила она. — Я узнаю, что еще можно сделать. «Усыпить» — одними губами произнес ей Леннер, так, чтобы братец не видел. Она невольно улыбнулась. — Вскоре мне придется улетать. Задание от Императрицы. Да, точно, ему же предстояло лезть геройствовать и выслуживаться, чтобы стать принцем. — О, — она понурилась, покусала губы. И Леннер уже заранее знал, что она скажет. Еще до того, как девчонка открыла рот. — Я могу лететь с вами? Я хороший медик. — Задание повышенной опасности, — ответил ей Зайн. — Вы не сказали «нет». — Я не сказал «да», — резко отозвался братец. И Леннеру было отчаянно стыдно за них обоих. Все те несколько секунд, что стояла тишина. Дана Таллис кусала губы и смотрела в пол. Ничего особенного не было в этом жесте, разве что невозможно было представить его у герианки. Зайн сдался первым: — Если хочешь, женщина, можешь лететь с нами. Подготовься заранее. Она вскинулась, сглотнула нервно, а потом нерешительно улыбнулась: — Хорошо. Спасибо. Не хочу быть бесполезной. Она ушла, а Зайн еще какое-то время смотрел ей вслед. — Обмен, братец, — с усмешкой сказал ему Леннер. — И в одном мы на Земле точно сорвали куш. Зайн повернулся к нему, спросил высокомерно и спокойно: — В чем? — У нас бабы лучше.