Стальная дева

*** Суточный цикл на планете немного отличался от земного, и Эйн все никак не мог привыкнуть. Почти все время они с Марой проводили у кровати Ойлера, и время измерялось его ровными вдохами и выдохами. Все более редкими искрами кошмаров. Ожидание изматывало, и Эйн запрещал себе думать: а что если? Вдруг он не очнется. Всю работу, что мог, он брал с собой в жилой бокс. В основном занимался перераспределением ресурсов и назначением задач для Сопротивления. И каждый раз, как приходилось уйти, он все отчаянно пытался поймать отголоски сознания Ойлера, сам тянулся навстречу. Он говорил с ним сам, и слышал, как это делала Мара. Она рассказывала Ойлеру про войну, про ларралы, которые удалось добыть в бою, про то, из чего теперь и состояла их жизнь. Про то, что ее растили справляться со всем, что она изо всех старалась быть — тем, что Льенна из нее сделала. Настоящей герианкой. И что без Ойлера было тяжело. Эйн рассказывал ему дурацкие шутки, делился воспоминаниями. Ловил себя на мысли — очнись, очнись хотя бы сказать мне, чтоб я заткнулся. Жаловался, на отвратную герианскую еду и обещал Ойлеру, что угостит его чем-то получше. Ты только очнись. На Земле прошла неделя, войска Илирии двинулись к югу от руин Нео-Токио, но их удалось остановить на подходу к городам. Зайн мотался с развед-отрядом и присылал донесения с захваченных территорий. Шесть с половиной суточных циклов на планете. Постепенно пустела военная база — бойцы возвращались в строй и возвращались воевать на Землю. И казалось, внутри отсчитывают секунды. Сколь ты еще будешь ждать? Ты нужен Земле, нужен Сопротивлению и войне. Эйн давил эти мысли и занимался, чем мог. Война не состояла только из сражений, и не только солдаты на передовой нужны были армии. Эйн с Марой не сговариваясь спали по очереди. Не оставляли Ойлера одного: хотя бы один из них всегда был рядом. Но ничего не менялось. Только вспышки его сознания — все реже и реже. Глуше и глуше. Ты знаешь, почему — шептала отчаянная, отравленная часть внутри. Он уходит. Он умирает. Ты не спас ничего, кроме оболочки. Раз за разом Эйн говорил этой части заткнуться. Но она всегда возвращалась. И казалось, хуже, чем потерять и горевать, было вот это бесконечное, беспросветное ожидание. Мара поймала его на этом чувстве всего один раз. И ее ответная ярость отрезвила. «Не смей, Габриэль. Не смей никогда так думать», — и за ее яростью стояла боль. Черное, свинцовое горе. Мара потеряла Льенну за одно мгновение. И отдала бы руки и ноги даже за отравленную, призрачную надежду спасти. — «Шанс еще есть». Раз в суточный цикл приходил медик. Рослый и равнодушный герианец с мертвым взглядом. Медик просвечивал тело Ойлера диагностом, повторял одни и те же фразы — даже как-то иначе сформулировать не утруждался. И казался роботом больше, чем любой из илирианцев. Эйн сначала пытался с ним разговориться, потом бесился. А к шестому циклу привык, даже начал ценить, что не надо изображать дружелюбие и давить из себя фразы для беседы. Во сне Эйну снились кошмары Ойлера. И даже сквозь них, сквозь ужас и боль, он все пытался дозваться — я тут! Ну же, я помогу! Посмотри на меня, потянись ко мне, хотя бы просто позови! Но Ойлер, который мучился от кошмаров, который боялся, еще даже не был Ойлером. Еще не был знаком с Эйном и Марой. Еще не знал, что выберется из ужаса лаборатории, что оставит Галлару позади. Он еще был безымянным образцом — номером в числе других номеров. И Эйну никак не удавалось запомнить череду букв и цифр. Они растворялись в сознании, утекали меж пальцев. И когда приснился кошмар — яркий, отчаянно настоящий — Эйн даже сквозь сон понял: это последний. Ойлер уходил. И после этой вспышки больше не будет ничего. Ти-ши-на. Еще не осознав, Эйн потянулся мысленно, крикнул, потому что чувствовал, что не справится сам: «Мара!» Так кричат, когда оскальзываются на краю. Перед тем как рухнуть в пропасть. Сознание Мары вспыхнуло рядом, всколыхнулось силой, и эмпатия вплелась в его. Потянулась сквозь мысли и чувства Эйна к Ойлеру. Все будто замерло, Эйн почувствовал ее, будто они стали одним целым: осознание пришло вспышкой. Что им нужно сделать и чего это будет стоить. «Возьми мою эмпатию, Габриэль». Так же она шептала ему когда-то «возьми мою боль» — на Мосту Должников, когда шла к ним с Ойлером. Столько с тех пор случилось. Стимулятор усилил ее эмпатию, сделал бесконтрольной, сделал Мару зависимой от Эйна. И теперь она готова была отдать ему всю эту силу, за призрачный шанс спасти Ойлера. Она не знала, что останется ей после. Она чувствовала, что их с Эйном метка этого не выдержит. И даже если все получится, каждый из них останется заперт внутри собственного сознания. Уже не почувствует чужие мысли и чувства. Да, она знала. И это предчувствие потери и горя было общим на двоих. Но она была готова. Потому что дать Ойлеру уйти, стать пустой оболочкой, просто телом, и знать, что могла спасти — означало умереть вместе с ним. Стать такой же пустой оболочкой. «Ты со мной, мой Габриэль?» «Всегда», — пообещал он. Знал, что именно это — последнее, что он успеет ей передать. Не слова. Волной чувство и убежденность: ты меня не потеряешь. Нам не нужна эмпатия, чтобы быть вместе. Я перестану слышать твои мысли, чувствовать твои чувства. Но я не перестану любить. Их связывала не метка. Он слепо нашарил ее руку, стиснул в своей. Почувствовал как прижало ее запястье его Браслет Принадлежности. А потом эмпатия Мары накатила волной, и все потонуло в белом. *** У них ничего не вышло бы. И все жертвы оказались бы напрасны. Но Ойлер уходил, исчезал — и в ужасе перед полным разрушением, он потянулся навстречу сам. Эмпатия пропитывала Эйна, он тонул в ней, задыхался, жадного глотая силу, и захлебываясь ею. Он дотянулся, провалился в сознание Ойлера, как в омут. И первое, что уловил: холодно. Даже внутри ублюдка и убийцы, совершенного орудия — в самой глубине жила простая жажда. Примитивная в своей неодолимости тяга. К теплу. И именно она стала путеводной нитью: Эйн потянулся за ней, обернул собой и своим сознанием. Согрел. И позвал. Сквозь белый проступил силуэт. Потом красное полотно пола, залитое кровью. Переломанные лараллы вокруг, переломанные тела. Ойлер стоял у высокой колбы, смотрел на мелкого илирианца сквозь прозрачное стекло, и не улыбался. На колбе был код. Тот самый, который когда-то заменял Ойлеру имя. «Приятель Эйн. Здесь не место посторонним». «Здесь и тебе не место, Ойлер. Надо возвращаться». «Это ведь даже не настоящее имя, приятель Эйн. Понимаешь? Ойлер — просто маска. Настоящее — вот оно». Илирианец в колбе открыл глаза, смотрел на них внимательно и серьезно. Будто что-то решал. Может, даже жить ему или умереть.Кровь на полу шла рябью. И в ней сменялись образы: лица, раскрытые в крике рты. «Все мои улыбки, и все мои слова — игра в кого-то, кем я никогда не был». «Нет, — ответил ему Эйн. — Может, имя и не настоящее. Но каждый раз, когда ты спасал нас с Марой, был настоящим. Каждый раз когда ты бесился, когда боялся за меня и за нее — они были правдой». Эйн протянул руку: ребенку в колбе. Ойлер перехватил его за запястье, сжал с предупреждением. «Осторожно, приятель Эйн. Он опасен». Эйн невольно усмехнулся, но не убрал руку: «Поверь, я в курсе». Колба исчезла, и мелкий илирианец остался стоять напротив, кровь заливала его ступни, словно ластилась. Он оглядел Эйна скептически, будто взвешивал. Что делать дальше. Убивать его или бежать. «Но, знаешь, Ойлер, ребенком ты был довольно милым». «Приятель Эйн, ты больной ублюдок». Ойлер отпустил его запястье. И Эйн так и остался с протянутой рукой. «Тебе нечего мне предложить», — безразлично сказал ребенок. — «Мне не нужны твои рассказы про маму, мне не нужна твоя дружба, и я не умею любить. Мне нравится только убивать». Да, тогда он еще не знал, что спасется. Что станет чем-то большим. «Мне есть, что тебе предложить». Потому что эта жажда, эта потребность в тепле и привела его к Ойлеру. Ребенок потянулся к его руке, предупредил: «Ты пошевелишься, и я ее оторву». Эйн неопределенно пожал плечами и остался на месте. Мелкий илирианец обхватил его предплечье ладонью. Прижался запястье к запястью. Были бы браслеты принадлежности на запястьях — клацнули бы друг о друга. И в следующую секунду Эйн уже смотрел в отливающие серебром линзы глаз взрослого Ойлера. «Тебе пора возвращаться», — повторил ему Эйн. «Куда? Где мне снова будет больно? Где ты снова отправишь меня на убой? Расскажи, приятель Эйн, куда мне пора возвращаться?» «Домой». «У меня нет дома. У меня нет даже имени». Но он не отпускал. Все вокруг них заливало белым. Исчезали переломанные ларралы, выцветала до серого кровь, чтобы раствориться в пустоте. Эйн рассмеялся: «Ойлер, конечно, есть. Твой дом рядом с нами». Последним, что он увидел, прежде, чем все утонуло в белом, был взгляд Ойлера. *** Эйн открыл глаза и первым, что увидел — ладонь Мары в своей собственной. Первым, что почувствовал — тепло ее кожи. Он вскинулся, повернулся к ней. Эйн больше не мог ее чувствовать. Даже отголоска сознания, даже намека на ее чувства. И именно потому осознал вдруг — как хорошо успел ее изучить. Без труда читал в ее лице, с виду спокойном, усталое удовлетворение, угрюмое и омраченное тем, что пришлось отдать. Но все же удовлетворение. «У нас…», — подумал он, и она сказала вслух: — Получилось, Габриэль. Эйн посмотрел на Ойлера. Тот дышал быстро, прерывисто. Веки трепетали. А потом Ойлер открыл глаза. Произнес с хрипом: — Приятель Эйн, это какой-то новый уровень, — в его речи проскальзывали странные, механические нотки. Будто его голос не слушался. — Достать с того света. «Получилось, получилось… получилось». Это отдавалось внутри. Звучало, вытесняя все остальное. Эйн судорожно вздохнул, сгреб Мару и Ойлера в охапку и прижал к себе. «Получилось». — А ты думал? От нас с Марой никуда не денешься. Голос хрипел. И никакая сила в тот миг не заставила бы Эйна разжать объятья. — У меня даже ног не осталось, приятель Эйн. Куда-то деваться. — Мы подарим новые, — пообещала Мара. — Руки и ноги, любые запчасти с любого из илирианцев. Скажи, и даю слово, я принесу их тебе. Эйн не удержался, притянул Мару к себе и поцеловал. Сцеловал ее слова и ее обещание с губ. И признался: — Я люблю тебя. — Фу, приятель Эйн, — сказал Ойлер. Война еще продолжалась, ежесекундно росли потери, вся Земля была под угрозой, и даже несмотря на это все, Эйн прижимал к себе свою деву и своего брата. И все было хорошо. *** После, конечно, появился медик. И была куча расспросов. И в результате Ойлера забрали обратно в лазарет для финального осмотра и подбора временных частей. И безумная, в общем-то была мысль. Что руки и ноги воспринимались просто как рядовые запчасти. Да, у Эйна был его собственный ларрал, но он так и не привык воспринимать части тела… заменимыми. В конце концов Эйн и Мара остались в жилом боксе наедине. И в наступившем молчании, Эйн невольно пытался потянуться сквозь тишину — все казалось, еще немного и получится уловить. Хотя бы намек на сознание Мары. — Бляста. Теперь сможешь ко мне подкрадываться, а я даже не узнаю, — сказал он, чтобы что-то сказать. И шутка была слабая и неловкая, но Мара едва заметно улыбнулась одними уголками губ. — Зачем мне подкрадываться, Габриэль? Он осторожно подошел к ней. Раньше всегда знал: можно ли ее трогать, хочет ли она. Нравится ли ей. А теперь просто доверял: что Мара остановит и откажет, если будет против. — Воспользоваться моим роскошным телом, конечно, — он наклонился и шепнул, касаясь губами ее. Она запрокинула голову, и следующие ее слова щекотали его рот: — Мне не надо подкрадываться, Габриэль. Я могу воспользоваться и так. — Да? — спросил он, потерся носом о ее щеку. — Да. — Ты неправильно произносишь, — он обхватил ее за плечи руками, привлек себе. Ее тело, тонкое и сильное, воспринималось знакомо и по-новому одновременно. — Что именно? — шепнула она. — Говоришь «Габриэль». А надо «мой Габриэль». Мара рассмеялась и уткнулась лицом ему в грудь. Эйн погладил ее по волосам, прижал к себе крепче, когда она содрогнулась. И пообещал: — Мы справимся. Со всем на свете. Потому что мы вместе. А ведь когда-то он даже не знал, могут ли герианки плакать, бывает ли им больно. Воспринимал, как тех еще тварей. Таким идиотом был. Тот Эйн ни-че-го о них не знал. И о себе знал не все. Даже не подозревал, как сильно способен любить. — Мы все теряем, и теряем, и теряем, мой Габриэль, — глухо выдавила Мара. И в ее голосе было горе по метке, по Льенне, по тому, насколько проще все было раньше. — Будто нас самих. По частям. — Твоя эмпатия? — спросил он, и она безразлично отмахнулась, не отстраняясь. — Я ослабела, но часть силы еще при мне. Будто именно это… важно. Способность сделать кому-то больно, — она издала горький смешок. — Я не просто теряю. Всегда почему-то ценные части. Потом она судорожно вздохнула и мотнула головой: — Нет. Не так. Не теряю. Я не должна врать себе. И ты не позволяй мне этого делать. Я не потеряла. Я отдала нашу метку. Эйн неопределенно пожал плечами, потому что — а что тут еще скажешь: — Да. И ты мне сейчас не поверишь, но вот эта потеря… она только кажется важной. Она дернулась в его руках, и Эйн удержал. — Габриэль, мы больше не сможем чувствовать друг друга. — Зато ты теперь не сойдешь с ума, если меня убьют. Льенна бы порадовалась, знаешь. Мара промолчала, и Эйн добавил: — Кто бы мог подумать, что избавиться от лишней эмпатии так просто. — Нужно только выжечь ее, Габриэль. С помощью псевдо-метки, и спасая илирианца от разрушения разума, — ровно и бесстрастно сказала она. И если бы Эйн не знал ее так хорошо, подумал бы, что она всерьез. Потому что больше не мог чувствовать ее иронию. — Проще простого. И ты снова произносишь неправильно. — Мой Габриэль, — шепнула она. — Намного лучше. Вы, герианки, придаете внимание самым безмозглым вещам. Меткам, эмпатии. Люди вон тысячи лет как-то любят друг друга без этого. Я даже к Ойлеру привязался просто так. Уж тем более, мне не нужна метка, чтобы любить собственную женщину. Он опустил руки на ее задницу и сжал с силой: — Особенно физически. Мара привстала на цыпочки, потянулась поцеловать, и касание ее губ было непривычно мягким. Обычно она словно заявляла свои права, присваивала Эйна себе и забирала без остатка. Ей нравилось вести — в поцелуе и в постели. Нравилось делать больно, чтобы подстегнуть удовольствие. Но не в этот раз. — Знаешь, — шепнул ей Эйн. — Мы слишком редко любим друг друга физически. Мара тихо рассмеялась, и звук — темный и глубокий — был будто прикосновение, проникал под кожу: — Да, мой Габриэль. Слишком редко, — потом она потянула его к себе, и ее дыхание пощекотало ухо. — Это тоже изменится. Ты уже не будешь знать, что я с тобой сделаю. Не сможешь прочитать в моих мыслях. Эйн невольно сглотнул. И представил: подчиняться ей слепо, довериться — принять от нее боль, принять от нее жар и кайф. — Ну, — он прочистил горло. Сердце гулко билось внутри, ускорялось от предвкушения. — Ты можешь мне рассказать. Ее ладони легли ему на бедра, скользнули вверх, медленно и дразняще: — Придется рассказывать очень подробно. Чтобы ты ничего не упустил. Эйн представил это — подробно и в картинках, и едва не застонал. Дыхание стало поверхностным, стало быстрее. Мара смотрела внимательно, впитывала каждую деталь: больше не знала, что он чувствует, но могла увидеть. Как Эйн ее хочет. И он сам видел по ее глазам, по яркой, будто светящейся радужке в обрамлении черной склеры, как Мара хочет его в ответ. — Я тебя внимательно слушаю, — сказал ей он. Ее тихий смех был, будто прикосновение. И теперь, не смягченный меткой и прикосновением ее сознания, он звучал одновременно возбуждающе и зловеще. Имплант не трансформировал ее смех, переводил только слова. Смеялась Мара на герианском. И было что-то неожиданно правильное, что сейчас, когда Ойлер выжил, когда Эйн остался с ней наедине, им выпал шанс узнать друг друга заново. — Я велела бы тебе раздеться, мой Габриэль, — она легко царапнула бока когтями, сжала с силой, а потом погладила, словно утешая. — Медленно. Я бы на тебя смотрела. Он легко оттолкнула его от себя, кивнула на пряжку его ремня. — Я устроил бы тебе шоу, — пообещал Эйн. И расстегнул ремень. — Ты так и сделаешь. И тебе придется очень стараться, — мягко предупредила она. — Ведь если мне не понравится, ты будешь наказан. — Правда? Как? — он вытащил ремень, сжал в кулаке пряжку. Внутри кипел адреналин и предвкушение. Мара задержалась взглядом на ремне, потом посмотрела Эйну в глаза. Спросила даже без слов: этого ты хочешь? Он чуть ослабил хватку. И это стало ответом. — Дай мне ремень, — велела Мара. Эйн протянул его ей, сказал: — Не по спине. И если я скажу… если я скажу «Рьярра» — ты остановишься. Взгляд у Мары стал мягким, сквозь их игру, сквозь возбуждение проступили ее настоящие чувства. И она едва заметно улыбнулась: — Да, мой Габриэль. Я остановлюсь, обещаю. Мгновение, и нежность исчезла. Остались только темнота и голод. Было что-то освобождающее, нечто сродни власти в том, чтобы знать — он мог Марой управлять. Его удовольствие и его желания направляли ее: он отдавал контроль, но оставлял за собой право вернуть его в любой момент. Эйн потянул футболку вверх, медленно, демонстрируя себя. И в следующий миг бок обожгло. Мара стегнула — легко и походя, и он судорожно втянул воздух. Больно почти не было, зато стало жарче. — Быстрее, Габриэль. Я не люблю ждать. Он усмехнулся ей в лицо, еще немного помедлил, прежде, чем расстегнуть штаны, приспустить на бедрах: — Оголодала? Хотелось почувствовать снова — удар ремня. Мара не разочаровала. И в этот раз стегнула сильнее. Эйн едва подавил стон. Она протянула руку, с силой сжала поверх следа от ремня. И Эйн все-таки не сдержался: издал звук, низкий и просящий. — Слишком давно не напоминала, — шепнула Мара. — Кому ты принадлежишь. Мой. Габриэль. — Конечно, твой… — он наклонился к ее губам, легко поцеловал. Шутливо перехватил ремень, и тут же задохнулся: — Бляста! В этот раз Мара стегнула уже всерьез — открытой ладонью, когтями поперек пресса. А потом дернула его к себе за волосы и впилась поцелуем в губы: грубо и огненно. Так, что у Эйна срывало крышу от желания зарычать в ответ. Стояло у него до боли, голова кружилась. Он потянулся прижать Мару к себе, стиснуть изо всех сил. Она сбросила его руки и отступила: — Руки, Габриэль. Держи их при себе. Я пока не велела тебе трогать. — Или что? Ты уйдешь? — он рассмеялся. Как же упоительно было ее провоцировать. Как жарко думать о том, что это не сойдет ему с рук. И предвкушать. Мара умела наказывать так, что хотелось еще и еще. — Нет, не уйдешь. Ты слишком меня хочешь. — Конечно, не уйду, — она смотрела на него снисходительно, ласково. — Я останусь послушать, как ты кричишь. Я останусь, мой Габриэль. Я сделаю тебе так хорошо. Она приблизилась вплотную, потерлась телом о его, будто кошка. Сжала член сквозь штаны, раздразнила и отпустила: — Я заставлю тебя кончить, — пообещала ему Мара. — Я тебе обещаю, я заставлю тебя забыть обо всем. Но сначала, перед этим… Он потянулся к ней, так хотелось урвать еще один поцелуй. Мара перехватила его за горло, сжала, с намеком зацепила когтями, совсем легко и небольно: — …Я заставлю тебя пожалеть. Что ты бросил мне вызов. Она отпихнула его от себя, он открыл рот — ответить, и тут же получил ремнем еще дважды. — Раздевайся, Габриэль. Хватит тянуть. Он рванул штаны с бельем вниз, посмотрел с вызовом. Мара шлепнула его открытой ладонью по боку — как раз поверх следа от ремня: — Слишком быстро. А ведь ты обещал мне шоу, — поддразнила она. Эйн развел руки, демонстрируя себя: — Вот же оно? Или не нравится? Она наклонилась вперед, ласково поцеловала в ключицу, прикусила совсем легко и мягко. Так приятно: — Конечно, нравится. Это же ты. Мой прекрасный, мой потрясающий Габриэль, — она отложила ремень, провела ладонями по грудным мышцам Эйна, ниже и ниже, подразнила, задержавшись на пояснице. — Мне нравится твое тело, мне нравится твой голос. Больше всего мне нравится, что ты мог бы остановить меня, но ты подчиняешься. Потому что ты меня выбрал. Ты выбрал быть моим. — Только твоим, — пообещал ей он. — А ты — только моя. Будто они обменивались клятвами. Обновляли — клятвы, которые уже дали друг другу раньше. — Только твоя. Она толкнула его назад. В боксе было довольно тесно, кровать располагалась прямо за спиной, и Эйн позволил себе упасть, сам закинул руки за голову, сглотнул: — Вот так? — Именно, Габриэль. Хорошо, — она улыбнулась, лениво и хищно. И снова взяла ремень. — Держи их так. Не смей трогать и не смей закрываться, пока я не разрешила. — Я могу остановить тебя в любой момент, — напомнил он. — Конечно, можешь. Но ты не станешь. Она потянулась вперед, медленно, контролируя каждое движение, забралась на кровать, нависла над Эйном. Мазнула волосами по его груди, они были такие мягкие, как шелк. Щекотали легко и дразнили. Мара потерлась телом о его, переместилась ниже — устроилась между ног Эйна, и он невольно подался бедрами вверх, потереться стояком, получить хоть какую-то разрядку. Мара не позволила, с силой удержала. Впилась когтями в кожу в наказание. И тут же медленно провела языком по торсу Эйна, от центра грудины вниз, ниже и ниже. Он прикрыл глаза, прочувствовал прикосновение. Вдохнул, когда почувствовал еще один шлепок ремня — по бедру. И следом еще поцелуй. Легкие, жгучие касания. Мара дразнила, распаляла — сама оставалась полностью одетой, и Эйн в красках представлял, как сорвет с нее все эти бесполезные тряпки, как подомнет Мару под себя и будет трахать до криков, до беспомощных стонов. А потом она укусила — оставила метку на внутренней поверхности его бедра — и застонала сама. И все мысли и все фантазии выбило из головы, даже возбуждение на секунду стало неважным, незначительным на фоне того, как сильно Мара Эйна хотела. Он был для нее — ее инструментом, чтобы наслаждаться, чтобы мучить, чтобы делать с ним, что захочет. Мара обхватила губами его член, жаркий влажный рот скользнул ниже, Эйн задохнулся, попытался податься вперед — так хотелось еще, крышу сносило просто. И тут же Мара отстранилась, сказала жестко: — Нет. Ты получишь только то, что я сама дам. И только когда я дам. — Да, — хрипло отозвался Эйн. — Да, Мара, как скажешь. Девочка моя, хорошая, все как скажешь. Ну, давай… пожалуйста… Она с силой провела когтями по его бедру, и снова взяла в рот. И застонала — вибрация ее горла, прикосновение языка, влажный, обволакивающий жар пронизывали до костей. И Эйн думал, что сдохнет прямо там, если не получит разрядку. И знал, что нет. Что она еще не наигралась. Мара доводила его почти до оргазма, отстранялась. И брала ремень. Отрезвляла болью немного, и Эйн цеплялся за эту передышку. В какой-то момент поймал себя на том, что стонет без остановки, повторяет ее имя, просит: — Пожалуйста, Мара. Дай мне, дай… дай… Он мял в пальцах колючую грубую простынь, царапал пальцами ларрала собственное предплечье. Мара оставляла на теле Эйна аккуратные метки укусов и засосов, будто пыталась подписать каждый сантиметр кожи, заявить свои права. А потом она отодвинулась и села на кровати. Велела: — Посмотри на меня, Габриэль. Он открыл глаза, задохнулся от того, какая она была красивая. На скулах темнел румянец, зрачки расширились, Мара тяжело дышала, и губы блестели. Гибкая и возбужденная, жадная. Он так ее хотел, что колотило. — Раздень меня, — приказала она. — Медленно. Живая рука плохо слушалась, ныло плечо: слишком перенапряг в непривычном положении, и Мара потянулась, помогла растереть, возвращая кровообращение. Даже когда они играли в подчинение, все равно оставались крохотные островки заботы. Эйн потянулся, прижался губами к виску Мары, и потянулся к застежкам ее одежды. И хотя тянуло — быстрее, быстрее, ну же — скорее почувствовать ее кожей к коже. И казалось, он вот-вот взорвется, если не окажется у нее внутри, Эйн заставлял себя не спешить. Будто подарок разворачивал. Мара дышала учащенно, вздымалась и опадала грудь, и в ложбинке блестела капля пота. Эйн хотел слизать ее языком, почувствовать на вкус. Но он не торопился. Да, мучился от ожидания, от неудовлетворенного жаркого предвкушения. Но и Мару мучил. Он потянул застежку ниже и ниже, открывая нежную кожу, как бы невзначай задел рукой мягкую окружность груди. И Мара вздрогнула, будто от разряда тока. — Знаешь, о чем я думаю? — хрипло спросил он. — Знаю. О том, как тесно у меня внутри. О, она отлично умела его провоцировать. И знала, что ему нравится. — О том, — он приблизился почти вплотную, будто для удобства. Просто снять одежду. — Что вот я раздену тебя. И ты будешь вся мокрая. Так ты меня хочешь. Она вся дрожала, умопомрачительно пахла, и точки родового орнамента на ее коже были как произведение искусства. — И когда ты наиграешься, моя Мара, — Эйн нагнулся вперед, потерся носом о ее волосы и вдохнул поглубже. — Я затрахаю тебя до криков. Она с силой толкнула его назад, на кровать. Сама дернула ткань своей одежды вниз, выпутываясь. Эйн рассмеялся. Впервые поймал себя на мысли, что Мара бывает довольно милой. Особенно вот такая, распаленная и торопливая. — Так не терпится? Мой член в себя. Она зажала ему рот рукой, царапнула когтями с угрозой. И Эйн поцеловал ее ладонь. Мара устроилась над ним, подалась бедрами вниз: прижала его член себе между ног, и замерла. Эйн едва не зарычал, огромного труда стоило не насадить ее на себя. Он только опасался, что такого Мара действительно не потерпит, а в наказание он уже наигрался. — Это ты, Габриэль, хочешь. В меня, — тяжело дыша выдохнула она. И он запрокинул голову, подставляя ей горло. Показывая, да — вот он я. Забирай, Мара, весь твой. — Хочу, — признал Эйн, протянул к ней руки, предлагая себя. — До боли тебя хочу. Бляста, у меня мозги кипят, такая ты красивая. Знала бы, как я по тебе соскучился. Даже не думал, что так бывает. Иди ко мне. Ну же, хорошая моя, иди сюда. Взгляд у нее стал мягкий, и Мара сама подалась вперед. И все игры в подчинение, в то, кто ведет и кто отдается — уже не имели значения. Мара опустилась на член, горячие влажные стенки сжались почти до боли, и Эйн выдохнул: — Даа… Да, на все. Чего бы ей ни захотелось, чего бы она ни попросила. Мара принялась двигаться: сильная и гибкая. Нежная и обжигающая там — внутри. Эйн подбросил бедра вверх, когда она опускалась, выбил из нее крик, и перестал сдерживаться: положил ей руки на талию, насадил на себя рывком — до упора, и прикрыл глаза, так ему было хорошо. Мара наклонилась, укусила его — там, где шея переходит в плечо — и больше не осталось ничего. Только близость и сорванное дыхание, жар и теснота, гибкое тело в руках Эйна. Поцелуи и жадные прикосновения — больше, больше, больше. Он трогал и трогал, и никак не мог насытиться. И каждое движение распаляло сильнее, будто пружину внутри затягивало. Мара подхватывала его темп, отвечала на каждое прикосновение, ставила новые метки поверх тех, что уже наливались на коже. Эйна захлестывало — ощущениями, кайфом, чувством близости. Отдающимся в такт безумно колотящемуся сердцу «моя, моя, моя». Он не сразу понял, что шепчет ей это вслух. И эти слова вплетаются в их общие стоны и вскрики. Он бы хотел, чтобы это длилось вечно. И одновременно до боли хотел кончить — так она его раздразнила. И когда удовольствие наконец накрыло единой, неодолимой волной, Эйн стиснул Мару в объятьях, прижал к себе. Почувствовал, как кончает внутри нее, как она содрогается в ответ и сжимается на его члене, кончая тоже. И им не нужна была метка, чтобы оставаться единым целым. *** Зайн медленно направил флаер между полуразрушенных зданий. Пустые черные окна проплывали мимо. Бортовые приборы выводили данные и схемы на виртуальные окна, рядом с положением остальных членов отряда. В кабине было тихо — человеческая женщина нервничала в соседнем кресле, но молчала, теребила в пальцах небольшой металлический контейнер. Люди носили в таких горячие напитки. Она взяла что-то сладкое, с перечным отголоском, и запах витал в кабине. Медкапсула находилась в этом флаере, и именно его Зайн использовал как небольшой передвижной штаб. Шлюзовой отсек содержал пару скайлеров, дополнительное вооружение. В приоритете была мобильность — не вместительность и не боевая мощь. Руины Австрийского гига-полиса выглядели заброшенными, следящие системы ничего не фиксировали, но Зайн был уверен, что илирианцы скрывают активность. Тана направила его с развед-группой исследовать, что осталось в городе, предполагала, что противник мог использовать нижние ярусы. — Это же странно, да? — тихо спросила Дана Таллис. Она часто спрашивала. И даже когда утверждала, в голосе, тихом и мягком сохранялась вопросительная интонация. — Что нет даже… охраны. Будто илирианцы просто все уничтожили и улетели. — Гигаполис — масштабная структура. Нет смысла охранять руины целиком. Только важные участки. — Думаете, они где-то там? — она кивнула вниз. Зайн не стал отвечать — это и так было очевидно. — Я здесь жила, когда училась, — сказала Дана Таллис, потеребила крышку металлического контейнера. — У них хороший тренировочный центр для медиков, — потом она прочистила горло и добавила. — Был. Она указала на здание впереди, наполовину обвалившееся. Металл структурных элементов матово поблескивал. — Я его знаю. Там был торговый центр «Нексты». А вон там, на несколько ярусов вниз — кафе. Мы там встречались с подругой. Зайн терпеливо мониторил показания на виртуальных экранах. По защищенному каналу подключались и докладывали оперативники. Слова человеческой женщины не имели никакого значения, но он все равно слушал. — Я вижу, что ничего не осталось. Но какая-то моя часть все думает… вся эта разруха, все эти потери, будто случились с каким-то другим Австрийским гигаполисом. Она тихо рассмеялась: человеческий смех отличался от герианского. Казался мягче. Особенно у женщин. — Наверное, потому что все случилось за день. Все, кто пошел на работу и не вернулся. Все пациенты в больницах. Дети… в школах. Старики на улицах. А теперь просто руины.Она поежилась. Захотелось дать ей одеяло. Зайн поймал себя на странном желании. Переключился на руины вокруг. — Вы когда-нибудь теряли дом? — спросила Дана Таллис. — Герианцы арендуют жилье относительно места работы. Дом может быть только у женщины. — Извините. — Я собираюсь это изменить, — сказал ей Зайн. Они начали спускаться ниже. Данные с датчиков и донесения бойцов говорили, что этот район чист, но Зайн оставался настороже. — Пусть у вас получится, — сказала Дана, и он резко повернул к ней голову. Вероятно, напугал человека: она сжалась и прижала к себе контейнер. — Женщины редко желают мне преуспеть, — прямо сказал ей Зайн. — Почему? Каждому ведь нужен дом. Потому что собственность была рычагом воздействия. Передаваемым ресурсом. Чем-то, что может прожить дольше тебя самого. Зайн всегда думал об этом только так. И теперь пришла неприятная мысль: если бы ему дали собственность, смог бы он сделать из нее «дом»? Почему-то взгляд зацепился за потертую наклейку на боку металлического контейнера. Кажется, женщина выменяла его у кого-то из человеческих солдат. И изначально наклейки не было, она появилась после: какой-то яркий персонаж, стилизованное изображение животного. Зайн никогда не модифицировал ничего, кроме собственного оружия. Даже его — только функционально. Он много говорил: о том, чего хочет для Герии, каких изменений пытается добиться. Служил примером. Но в собственной жизни не оставлял следов. Показания на виртуальном экране привлекли его внимание. — Знаете, может, здесь на Земле… — начала Дана Таллис, и Зайн вскинул руку, останавливая ее. Все было в порядке. Абсолютно все, каждый из показателей. Данные сканеров, отчеты. Ни один из датчиков не подавал тревоги, ни единой помехи. В полностью разрушенном гигантском городе. Зайн не смог бы объяснить, если бы его спросили. Он рванул флаер вперед еще до того, как осознал, откуда именно ощущение угрозы. Справа раздался тихий женский вскрик, громыхнуло что-то сзади, и полетник тряхнуло. Еще ничего не было видно, ни одной химеры, никого из илирианских бойцов. Зайна вело чутье. В кабине флаера пахло жженым укрепленным пластиком и дымом. — Там! — крикнула Дана, и Зайн успел увидеть размытую фигуру в правом окне. Схватил и дернул женщину вниз, пригнул к сиденью. Заряд плазморужья пробил иллюминатор и опалил спинку сиденья. Зайн прибавил скорость. Он отпустил женщину, не глядя переключился на виртуальный канал связи и отправил оповещение другим бойцам. — К «Нексте»! — крикнула Дана Таллис. Она указывала в сторону одного из зданий, которое узнала раньше. И Зайн направил флаер туда, лавируя полетником в воздухе. — Там укрепленная конструкция, — поспешно сказала Дана. Она копалась в виртуальных экранах личного компьютера. — Можно пролететь насквозь, и… Ее слова прервал еще один удар, снова тряхнуло флаер. Заложило уши, когда полетник начал терять высоту. Зайн скорректировал курс, пока отключались двигатели. Убрал руки от управления, потому что теперь от него ничего не зависело. И он предпочел проверить вооружение, достал дополнительный игольник из отсека-хранилища. — Приготовься, — скомандовал Зайн, и женщина недоуменно вскинула голову. У людей была замедленная реакция. Герианка сориентировалась бы намного быстрее. Зайну пришлось вручную включить страховочные механизмы для Даны Таллис. Ровно за мгновение до того, как их флаер протаранил армированное стекло торгового центра и влетел внутрь. Взвыли аварийные системы, пока Зайн отключал страховочные держатели. Мелькнула тень со стороны пробоины. Справа неуклюже пыталась освободиться Дана Таллис. Зайн дернул нож с лазерной кромкой из ножен на бедре, не глядя кинул женщине. И она чуть не порезалась, пока ловила его. Неуклюжая и слабая. Это всегда особенно Зайна раздражало, но почему-то не в ней. — Поторопись, — велел он. И выбрался наружу, выхватывая кнут. Заряд плазморужья просвистел в воздухе, Зайн пригнулся, возвращая огонь из игольника. Небольшой илирианский бот увернулся от первых двух выстрелов, но третий пробил его корпус насквозь, замедляя. И Зайн проскочил вперед, хлестнув кнутом. Светящаяся полоса вспорола металл, части бота рухнули на пол. Зайн быстро осмотрелся. Огромное помещение напоминало смотровой зал. Дальняя часть была завалена обломками, часть несущих частей погнулись. Но торговый центр действительно был укреплен лучше остальных зданий гигаполиса. Он остался почти целым. Даже часть полетников-образцов сохранились: несколько скайлеров и небольших личных флаеров расположились на постаментах, щедро присыпанные обломками строительного пластика, но в остальном целые. Ни илирианских ботов, ни других вражеских юнитов Зайн не видел, но знал, что они вскоре появятся. За спиной шумно выбралась из флаера Дана Таллис. Зайн отступил к ней ближе, оценивая ситуацию. — Простите, я… — Надо уйти вглубь, — перебил он. Это был риск, в здании могли скрываться илирианские агенты и химеры. Но и оставаться у сломанного флаера не стоило. Бот гарантированно привел бы вражеское подкрепление. — Я хотела… — начала Дана Таллис, и он оборвал ее: — Не сейчас. Женщина споткнулась об обломок, чуть не упала и не напоролась на нож. Зайн отобрал у нее оружие и перехватил за руку, потащил вглубь помещения. К проходу между образцами полетников. Когда Зайн и женщина поравнялись с первым, в провале, который протаранил флаер, появилась крылатая фигура. Их обнаружил илирианец. Зайн отпустил Дану, выступил вперед и приготовился к бою. ---------------------------------- От автора: Спасибо, что читаете) Пользуясь случаем я снова зову вас в свой телеграм-канал. Там я еженедельно отчитываюсь о прогрессе истории, а так же пишу мысли на тему творчества и игр. https://t.me/meow_author