Что случилось с Вероникой Лодж

Вечером мы усаживаемся за стол. Я терпеть не могу подобные посиделки, потому что не люблю находиться рядом с матерью. Она ужасная. В детстве она постоянно орала и плакала, а я не понимала почему и чем я могу вызвать столько злости и слез. Буквально каждый ее шаг сопровождался утомленным вздохом, а иногда фразой «господи» или «за что мне это». Почему людям свойственно всегда выставлять себя жертвой? Словом, мои отношения с матерью были испорчены, и если бы я могла как-то их выразить, я бы сказала, что они пахнут, как просроченное яйцо. Мы просто сидим за столом. Я провожу большим пальцем по зубчику вилки. Интересно, схожи эти ощущения с лезвием ножа? Мать говорит, что у нее выдался хреновый день, но она кое-что купила по дороге домой. Стул болезненно-сухо трещит, у меня кружится голова, мне кажется, что встал не один, а сотня человек сразу. Босые ноги приземисто шлепают по излюбленному отцом паркету. Если быть точнее — четыре. Я уже научилась определять количество человек по шуршанию их стоп. Человека два. Брат и мать. Том пронзительно визжит. Я затыкаю левое ухо. Я считаю до восьми. Обычно визг брата заканчивается на этой цифре. Числа — такие же, как и люди. Но им хотя бы не приходится делать вид, что от них ничего не зависит. Том чем-то скрипит. — Классный мяч, — кричит он, — будет с чем играть. Я улыбаюсь. Мяч — это вроде как что-то круглое и твердое, а круг — такая фигура, рисуя которую нельзя отрывать руку от бумаги. Хотя любую фигуру можно нарисовать по такому же принципу. Однажды я попробовала нарисовать шестигранник, но отец сказал, что это больше похоже на танцующего чечетку жука. Когда все расходятся по своим комнатам, случается что-то странное. Я сижу на диване в гостиной. Передо мной небольшая шахматная доска. Я ощупываю коня, провожу по нему мизинцем и подношу к носу. Он вонзается в него, как зубец вилки в большой палец. Если кони выглядят так, то как тогда их грива развивается на ветру? Фигурки не могут врать, ведь так? Один раз мне подарили сувенир из Канады. Том сказал, что это шар, в котором идет снег, а снег — это что-то холодное и мелкое. — Что ты несешь, — пробубнила я, — это не снег. Хватит меня обманывать. — И Том сказал, что я дурочка, потому что понимаю все слишком буквально. Кто-то подходит к входной двери. Трещит заслонка. Замок звучит, как раздавленный жук носорог. — Давай скорее, — шепчут с улицы. В воздухе пахнет кипящим маслом и духами. Я поднимаюсь наверх. Том нянчится с котенком, тот громко пищит, и я спрашиваю, не сломал ли он ему лапу. — Он будет спать в моей комнате, — говорит Том. — Главное, чтобы не в моей. Я думаю, что кот обоссыт матрас за считанные минуты. А мне такого счастья не надо. — Я подкину тебе его, когда ты будешь спать. Том смеется, как птенец коршуна. — Я скажу маме. Раньше это всегда срабатывало. Слово «мама» действовало на брата, словно глоток морозного воздуха после бани. — Говори кому угодно. Ее все равно нет дома. — Она что ушла и оставила нас вдвоем? — обижено возмущаюсь я, — Как это? Зачем? Я конечно понимаю, что у нее должна быть своя жизнь, но ведь у меня тоже. Это как оторвать пуговицу от кофты, а затем пришить нитками не того цвета. В смысле, как такое вообще можно допустить? Я шумно выдыхаю. Говорить много и не по делу — мое любимое занятие. Том молчит. — Пришить пуговицу нитками другого цвета это нормально, — наконец произносит он. Голос его сейчас походит на жеваный носок. — цвет не так уж и важен. И причем тут мама? Я хочу забросать его камнями, потому что с какого это перепугу цвет не важен? Цвета — это единственное, в чем бы мне хотелось быть экспертом. Говорят, что небо синее. А вода прозрачная. Но иногда она тоже синяя. Я единственная не понимаю, как один цвет может быть у двух разных вещей? Я обхватываю дверную ручку. Она учтиво покусывает мои ногти. — Я к себе. — говорю я и тяну ручку вниз. Вообще-то я знала, что мама уходит на ночь, но это случается не всегда, потому что как можно оставить детей дома одних? Ее одержимость нами убивает всю ее личную жизнь. Разве это нормально, когда все твое время посвящено заботе о детях? Я семеню по усыпанному старой корой полу и снова проваливаюсь в лес. Сейчас поздний вечер, и все, чего мне хочется — заснуть, а проснуться в нормальном мире, где братья не притаскивают домой вшивых котов, а матери не убегают на свиданки, забыв предупредить детей. * Понедельник. Сегодняшний урок истории затягивается. Бетти опаздывает. Мать злится. — Я что зря ей плачу? — раздраженно выкрикивает она из ванной на первом этаже. Мы с Томом и Гейбом сидим на кожаном диване в гостиной. Я в сотый раз спрашиваю, почему куртки называются кожаными, хотя кожа на ощупь совершенно другая. Том говорит, что из человеческой кожи ничего не делают. Они что, садисты? Бетти приходит спустя полчаса. Ее волосы шелестят, как стопка исписанных ежедневников. Когда я сижу за столом, мне кажется, что я погружаюсь в море. Кругом полно рыб и таких же странников, как и я. Острые ракушки оглушают рецепторы на моих пальцах, я нажимаю сильнее, но ничего не выходит. Это не странно — такое происходит практически каждый раз, когда я касаюсь шероховатого стола, который стоит здесь уже восемь лет. Мне кажется, что песчинки морского дна заполняют поры на коже, как пятно бензина поглощает лужу. Я стараюсь не дышать, потому что чего-чего, а захлебнуться мне еще не хочется. Рядом со мной, подобно резиновым уточкам, плавает дюжина акул. Я различаю каждую из них по мозговым вибрациям. Каждая сама по себе. Они образуют собой круг, ту самую фигуру, которую можно нарисовать, не отрывая руки от бумаги. Они скалятся и по очереди, одна за другой начинают смеяться. Их крики расходятся по моим венам, словно сорокаградусный мороз. И тут одна из них подплывает слишком близко. Я чувствую ее дыхание (акулы вообще дышат?) на своей шее. — Вероника, — учтиво щебечет Элизабет, — все хорошо? Я отделываюсь от шума в ушах. — Да, — говорю, — лучше не бывает. Бетти говорит, что хочет проверить мои знания. Я киваю, потому что чем еще заниматься дома, кроме как черпать информацию откуда угодно? Бетти задает ряд вопросов, и я отвечаю правильно практически на все. — Я знала, что ты способная, — говорит она. Через ее голос проступает улыбка. Я умею различать настоящие улыбки, потому что на свете очень мало людей, которые улыбаются по желанию. Если кто-то делает это из выгоды, его улыбка кислая — когда до меня долетают ноты такого голоса, во рту становится, словно после самого ядреного лайма. На этот раз я чувствую — Бетти не лукавит. Мне кажется, что от таких улыбок у нее должны болеть скулы. — Ты не устала? — спрашивает она, а я выкрикиваю: — У Вас есть муж? Мне становится не по себе. Вопрос с подвохом, потому что если у нее нет мужа, то может быть есть жена? От ее волос перестает пахнуть апельсинами. Мне кажется, что теперь от них пахнет копотью. — Не обижайтесь, просто отец всегда говорил, что нужно знать хоть что-то о человеке, прежде чем с ним сближаться. Бетти кладет книгу на стол. Буква «П» впечатывается в мою ладонь. — Не то что бы я какая-то маньячка, просто хочу знать, потому что обо мне Вы знаете многое, а я о Вас ничего. Только то, что вы любите опаздывать и это бесит мою мать. Если хотите я дам вам кое-что, — я рассеянно шарю в кармане шорт, — если это вообще имеет значение. Хотя конечно имеет. Ведь эта вещь, наверное, очень красивая. И вы сможете носить ее с собой. Я раскрываю ладонь. Там лежит маленький брелок с подвесным гладким треугольником. Когда Бетти берет его из моей руки, ко мне возвращается ощущение морской охоты. Та самая акула больно кусает меня за правую ногу. Ее укусы напоминают глиняную челюсть, которую Том купил на какой-то экскурсии. — Что это? — спрашивает Бетти. Ее голос вяжет мои легкие ледяными прозрачными спицами. — Я не знаю, — отвечаю я, — но что-то очень важное. Я даю это Вам в знак дружбы. Надеюсь, мы станем друзьями. К тому же чего-то ценного у меня нет. Мне кажется, что я прижимаюсь к коре огромного дуба, а Бетти выступает в роли ветвей. Я провожу по ним рукой и получаю порцию содранной кожи, но мне наплевать. Разве это то, о чем стоит переживать? — А картина здесь? — спрашиваю я. Меня вдруг начинает волновать этот вопрос. Как будто я давно хотела перевести разговор в это русло. Бетти спрашивает, какая еще картина, а я говорю, что она в два обхвата моей талии и на ней кажется нарисовано дерево. — такое объемное, — объясняю я, — шершавое. Иногда оно залезает мне под ногти. Наверное, листвой. Ведь огромный столб не может поместиться под один ноготок. Бетти говорит, что ничего подобного она не видит. — Ну и хорошо, — улыбаюсь я, — от нее пахнет страхом. — Как это? — Ну это когда мышцы живота сжимаются так, словно ты сто раз сделал пресс, но при этом ты не делал абсолютно ничего. Во рту собирается привкус металла. Воздух электризуется. Это называется быть во власти страха. И не уметь это контролировать. Небольшая поправочка: мне до безумия жаль людей, которые лишены обоняния. Потому что это одно из самых важных чувств в мире. Бетти хмыкает. — Чего еще ты боишься? Недопонимание — вот что я слышу в ее голосе. В этот момент он становится похож на крик кошки, которой наступили на хвост. Бетти больше не похожа на листья старого дерева. Теперь она — те самые ставни, об которые я корябаю тыльную сторону ладони практически каждое утро. — Ничего, — отвечаю я, — я не боюсь, просто тревожусь. И вообще, с чего Вы взяли? Я редко когда чего-то боюсь. Бетти отвечает, что в моем возрасте это нормально. — Вы все так говорите про возраст, как будто это что-то значит, — обижаюсь я. Оставшаяся часть урока проходит без лишних диалогов.