оттепель

***

Не спускалась - стекала Мартина в витиеватой угловатости лестницы. Жадно дышала едва поднимающейся грудью, сгорала от тени волнения и упивалась грузным, душным, тянущим на дно страхом. Мартина вся была в контрастах: она слыла до невозможности и небывалости приличной в кругах высокопоставленных типов, ведущих дела с её отцом, и их сыновей - все порывались проводить её, галантно распахнуть дверь машины и белоснежно улыбнуться, намекнув на будущую встречу в более уединённом месте, - а она только добродушно светила спесивой коньячностью глаз, дурманя им рассудок; в школе же ходило немало грязных слухов о её жизни вне блестящей мишуры высшего общества и безупречной учёбы: говорили, что она лежала в наркологической клинике, множество раз пугала отца хождением по краю крыши и, что будоражило юные умы пуще прочего, Мартина Стоессель выпала глубоко за борт размеренно плывущего корабля брато-сестринских отношений. Диего не был похож на сестру; он был высок, статен, хорош собой, но в нём не было и грамма той холодной гордости, высокомерия, жадной, граничащей с жестокостью категоричности. Она была огнём и льдом, она сжигала своим пламенем, бешеной энергией и рвением к фейерверковым всплескам радости, адреналина, восторга, а потом пугала свое отрешённостью, безразличием и равнодушием. Она могла быть кем и чем хотела: в ней был Бог, в ней был Дьявол, и оба они словно вели беспрерывную схватку за её разум и сердце. За неё могли убить, умереть, - и получить в ответ хмыкающее "спасибо", а некоторые, шедшие против неё, возбуждали в ней чувство непреодолимого восхищения и были обласканы ею так, как умели только такие женщины. Диего никогда таким не был. У него было большое доброе сердце и он был счастлив делиться кусочком этой доброты с каждым, кто был вокруг него. Он был напрочь лишён амбиций и претензий на отцовское наследство, он глубоко переживал смерть матери, любил книги, любил ночные прогулки, любил спонтанные путешествия в одиночестве, писал немного стихи. Он был l'homme romantique, le beau tenebreux* - так, мечтательно вздыхая, называли его парижские модницы, глупо шуршащие нарядными юбками вокруг и искренне недоумевая, в чём истинный смысл его пространно-философских высказываний. Он хотел любви, любви, о которой читал в книгах, ради которой жили, за которую умирали, которая становилась смыслом и целью. Он был из тех мужчин, у которых было всё, но которые, очевидно, жаждали любви слишком сильно, чтобы она посетила их такой, какой они рисовали её в своём воображении. Но Диего посетила ещё более печальная участь: охваченный сладким предвкушением нежных чувств, он готов был пасть жертвой любой - и пал жертвой Мартины. Она, в свою очередь, не возражала: он был особенным, он усмирял её пыл, успокаивал одним тёплым рассудительным взглядом, словно гладил кожное полотно бархатными лучами взора. Мартина не любила его, конечно, - но любить себя позволяла. И их обоих это вполне устраивало, пока в их жизнь вихрем не ворвался, сам того не зная, властолюбивый, эгоцентричный и филигранно-безупречный - единственный, кого Мартина могла полюбить - Хорхе Бланко.

***

Хорхе не отличался особыми успехами в школе по учебной части, но запомнился всем и каждому иными достижениями: дьявольски хорош собой, самоуверен, ему приписывали даже роман с новоиспечённой преподавательницей музыки. История, впрочем, быстро замялась, а она совершенно случайно получила заманчивое предложение из одной американской школы и вынуждена была в том же месяце покинуть учебное заведение и Хорхе Бланко. Он, впрочем, расстроен не был: ему всё ещё принадлежала любая девушка, которую он только мог возжелать. С детства ему было дано всё. Мать души в нём не чаяла и осыпала хвалами, лаской и подарками; отец был строг и справедлив, помогал сыну всем, но повторял исправно, что тот должен заслужить и добиться сам - своей головой и своим трудом. И Хорхе рос, зная, что он добьётся - добьётся, потому что иначе он не умел и не хотел ни единого раза позволить себе испробовать вкус проигрыша. Однако был в его душе, глубоко-глубоко, под сводами тщеславия и высокомерия, под тоннами напускного безразличия - шрам. Лодовика ненавидела брата; точнее - она всегда нарочито, нагло, жестоко акцентировала внимание на том, что он ей не брат вовсе. Он отлично помнил, как подбегал к ней с новой игрушкой, как делился купленными сладостями, как тайно подбрасывал подаренные ему на праздники деньги, если ей не хватало на что-то, что отец не позволял. А она продолжала ненавидеть; и тем сильнее была её ненависть, чем сильнее была его светлая детская любовь - она огрызалась, она придиралась к каждому слову, каждому жесту, она отпускала в его адрес такие слова, которые многие не говорили в адрес худших врагов, а маленький Хорхе не понимал, откуда в неё столько ядовитой желчи в его адрес. Годы прошли. Они выросли, Хорхе возмужал, окреп - и та хрупкая привязанность, что теплилась в нём, когда он был мальчишкой, ороговела и застыла в нём жестяной обозлённостью, нотками уязвлённого самолюбия где-то глубоко внутри. Лодовика никогда не жалела о том, что сотворила с братом; а Хорхе никогда не жалел о том, что сотворил с каждым человеком в своей жизни.