Белое золото

      Камень. Проклятый, дышащий древностью камень Кастерли-Рока. Он впитывал шумы замка — плеск волн, лижущих скалы, отдалённый гул кухонь, мерные шаги стражи — и возвращал их приглушённым эхом, словно замок сам переваривал свою жизнь. Воздух в нём был тяжёлым, пропитанным запахом воска от догорающих в нишах свечей и едва уловимым, горьковатым дымком из дальнего камина. Камень Утёса был вечным.       Конюшни же дышали запахом скоротечной жизни — терпким ароматом сена, кисловатым духом лошадиного пота, едкой ноткой навоза и вездесущей пылью в золотистых лучах света.       Джейме Ланнистер стоял в тени у стойл, наблюдая за слугами. Шёлковая туника цвета запёкшейся крови, сменившая походные латы рыцаря, казалась здесь неуместным пятном. Он пришёл в конюшню под благовидным предлогом — проверить своего мерина. Настоящей же причиной была тяжесть, навалившаяся со вчерашнего вечера. Гнёт взгляда Серсеи на балконе, её руки на ещё плоском животе.       «Я ношу под сердцем ещё одного Баратеона. Или Ланнистера. Кто их разберёт?» — слова висели в воздухе, как проклятие. Ещё один заложник в золотой клетке их безумия. Ещё одно звено в цепи, приковывающей к Королевской Гавани, к трону, к сестре-королеве.       Мысли о Деланне пронзили его — острые, несвоевременные. Паника на лице, когда он приблизился, чтобы пригласить её на танец. Не страх перед Цареубийцей. Страх разоблачения. Тонкий стан под его рукой. Изгиб бедра под шёлком, ощутимый даже сквозь перчатку.       Её глаза вчера, подумал Джейме, и пальцы непроизвольно сжались в кулаки, кожа перчаток натянулась. Широкие, как у загнанной лани, когда я спросил о землянике на восточных холмах. Землянике… Какая глупость. Она всегда её ненавидела, говорила, что ягоды мелкие и кислые.       «Этот запах… Изысканные духи с тонкой ноткой белой лилии, аромат её разгорячённой кожи… и что-то ещё. Земля? Лошадиный пот? Она пахла им даже после ванны. Дрожала, потому что чувствовала мою руку на себе, зная, что всего несколькими часами ранее…»       «Идеальная осанка… скрывает многое… Защитить то, что внутри. От взглядов. От осуждения. От… слишком любопытных братьев… Или тех, кто видит то, что не должен». Она защищала свою тайну с яростью львицы!       Эта ситуация волновала Джейме сильнее, чем он ожидал. Его внимание вернулось к прислуге. Юная Лора, одна из служанок при покоях Деланны, стояла, прижавшись к стене. Перед ней — невидимый в полумраке, но знакомый силуэт конюха. Они шептались в дальнем углу, где тени были гуще. Эван что-то сунул девушке в руку — маленький, смятый клочок бумаги. Та, бледная как мел, кивнула; глаза её, полные страха, метались по сторонам.       «Какая низость», — подумал королевский гвардеец. Любопытство, смешанное с дурным предчувствием, кольнуло сердце, заставив сделать шаг вперёд. Он скрылся в тени стойла, ловя обрывки шёпота:       — …неси только ей… Сад… закат… розы… — голос Эвана звучал глухо.       — …боюсь, — пискнула Лора, сжимая записку.       — Не бойся, как мышка… быстро… никто не узнает… для госпожи… — Юноша ободряюще потрепал служанку по плечу.       «Для госпожи. Для его сестры. Сад. Розы. Закат. Слова врезались в сознание». «Встала до рассвета… верхом на восточные холмы… вернулась в мыле…» — голос Тириона, пьяный и колкий, зазвучал в ушах. «Конюх мог бы составить компанию?» — его собственный вопрос, пропитанный ядом подозрения. «Эван? Старый друг. Надёжный парень… Они вместе выросли…» — ответ брата ударил ниже пояса.       Лора метнулась прочь, сжимая записку похолодевшими пальцами. Она бежала, не видя ничего перед собой. Огибая стойло с нервничающим жеребцом, служанка споткнулась о ведро с водой. Вскрикнула. Кулак разжался инстинктивно. Клочок бумаги вылетел и шлёпнулся прямо в мокрую, вонючую солому.       Джейме двинулся ей наперерез, ровным неумолимым шагом хищника, отсекающего добычу от стада. Лора, поднявшись, бросила испуганный взгляд на бумагу в грязи, на приближающегося Ланнистера — и пустилась наутёк, растворяясь в полумраке конюшни.       Гвардеец остановился над клочком бумаги, лежавшим в соломе. Сор. Но этот сор мог сжечь Утёс Кастерли дотла. Джейме присел на корточки. Рука не дрогнула, когда пальцы в перчатке из мягкой кожи подцепили мокрую бумагу. Чернила расплылись от воды, но слова угадывались, жгли даже сквозь грязь:       «Госпожа Деланна, простите мне эту дерзость. Сердце не слушает разума, помня заброшенный сад на обрыве, который мы нашли ещё детьми. А Вы помните? Как мы радовались, когда розы снова зацвели алым, словно земляника с восточных холмов? Я до сих пор ухаживаю за ними. Они снова распустились. Жду Вас там на закате. Э.К.»       В глубине памяти вспыхнуло воспоминание: заброшенный сад на уступе скалы. Кадки с кроваво-алыми розами. Низкая каменная ограда, деревянные скамеечки рядом с обрывом. Его мать, леди Джоанна, разбила его здесь. Тётя Дженна рассказывала, что каждый вечер лорд и леди Кастерли Рока встречали закат в этом уединённом месте. После смерти своей хозяйки сад пришёл в запустение. Ребёнком Джейме любил прятаться среди ароматных бутонов. Касаясь нежных лепестков, мальчик воображал, будто ладонь матери держит его руку. Он показал это место Серсее. Сестра-близнец сказала, что здесь веет смертью. Джейме не приходил сюда пять или шесть лет. Но однажды ноги сами привели его сюда. Девочка сидела на краю, лицом к морю, ноги болтались над пропастью. Деланна.       — Красиво, — пробормотал тогда он. Младшая сестра вздрогнула, обернулась с широкой улыбкой. В невинных глазах то самое детское сияние, с каким она смотрела на него, Золотого Меча, когда мир был проще.              — Да, Джейме… прекрасно.— Чистая, незамутнённая радость. Теперь этот образ треснул.       «Она улыбалась конюху так же? Смеялась там, на краю, с этим… простолюдином? Как много она ему позволила…? Её восхищение золотым рыцарем давно сменилось болью и ледяной стеной — он знал это, чувствовал нутром».       Джейме смотрел на записку в своей руке. Его пальцы сжимали её так, что бумага смялась и порвалась по краю. Ни один мускул на бледном лице не дрогнул. Оно словно окаменело, лишилось всякого выражения, кроме той абсолютной, бездонной холодности, что бывает лишь у ледяной глыбы перед тем, как она разобьёт корабль вдребезги.       Он не стал уничтожать записку. Не отшвырнул обратно в грязь. С убийственной точностью руки, привыкшей к мечу, Джейме сложил измятый листок вдвое, затем ещё раз, превратив признание в маленький, плотный квадратик. Потом, не глядя, засунул его внутрь перчатки, к ладони, где бумага прилипла к слегка вспотевшей коже.       Цареубийца выпрямился. Его взгляд метнулся по конюшне, кинжалом разрезая тени. Эвана нигде не было. Джейме развернулся и зашагал к выходу, чтобы вновь пройтись по полузабытой тропе туда, где он намеревался вырвать у конюха не только признание, но и вытравить саму мысль о Деланне. Навсегда.       Внезапно в душном воздухе разлился резкий, сладковато-терпкий запах диких роз. Запах обещания. Запах крови. Цареубийца не остановился. Не обернулся. Его тень, длинная и хищная, скользнула по камню Утёса. Закат приближался.

***

      Сад на Обрыве тонул в последних кровавых отсветах заката. Небо над Кастерли Роком пылало, но внизу, в расщелинах скал, уже клубилась непроглядная тьма. Запах полынной горечи боролся с солёным духом моря, доносившимся снизу вместе с вечным рёвом прибоя.       Эван Кёрт, шестнадцатилетний молочный брат младших близнецов Ланнистер, стоял у низкой каменной ограды, чувствуя, как крупные мурашки бегут по спине. В руках он сжимал венок из алых роз и серебристой полыни — хрупкий символ его безумной надежды.       «Дела…» Мысль о ней обожгла стыдом и страхом. Он помнил слова Тириона, сказанные вчера с непривычной суровостью: «Эван, дружище, вы с сестрицей заигрались. Будь умнее. Закончи это первым до того, как отец узнает. Семеро пока хранят вас! Но теперь Джейме здесь. Он не потерпит тени на львиной чести. Не давай ему повода для жестокости».       И всё же голос глупого сердца был громче доводов рассудка. Эван прекрасно знал о дурной репутации старшего сына Тайвина Ланнистера. Опрометчивый, упрямый, надменный. Джейме слыл человеком циничным и скорым на гнев. Он убил старого короля, и ему ничего не стоило расправиться с конюхом, осмелившимся бросить взгляд на его младшую сестру. Но Эван верил. Верил в тот огонёк в глазах Деланны, когда вчера она смотрела на него в конюшне — искру настоящей взаимности, которую он не мог придумать. Она придёт. И они справятся со всем. Вместе.       Уединённую тишину сада разорвал тихий звон шпоры о камень. Звук был слабым, но в надвигающихся с моря сумерках прозвучал как удар колокола. Леденящий ужас сковал юношу.       Из густых теней зарослей чабреца и одичавших роз, впитав последние лучи солнца, возник Цареубийца. В малиновой тунике, без привычного чёрного плаща. Лев на широкой груди казался готовым к прыжку. Лицо королевского гвардейца было холодным и гладким, как лёд на зимнем озере, лишь зелёные глаза горели ровным, безжалостным огнём. В них читалась абсолютная власть хозяина, перед которым дерзнул зашевелиться червь.       — Кёрт, — голос Джейме был тихим, спокойным, почти задумчивым, но фамилия конюха упала тяжёлым камнем в звенящую тишину. — Любопытное место для прогулки ты выбрал. Виды, конечно, смертельно прекрасные.       Эван почувствовал, как ноги подкашиваются. Он стиснул венок, шипы впились в ладони.       — Сир… — прошептал юноша, не в силах поднять взгляд выше пряжки на поясе рыцаря. «Тирион был прав».       Джейме сделал один неторопливый шаг вперёд. Его движения были плавными, как у большого хищника.       — Моя младшая сестрёнка, — начал он приторно-сладким голосом, — очень любит кататься верхом по восточным холмам. Словно какое-то колдовство влечёт её туда. Не подскажешь, что там такого загадочного? Кроме, разумеется, свежей земляники?       Слова Цареубийцы попали в самое уязвимое место. В голове Эвана вспыхнул образ Делы — её улыбка, тот самый огонёк, когда она протягивала ему ягоду. «Она сама собирала их… для меня».       Одновременно в сознании Джейме, холодном и расчётливом, сошлись обрывки пьяного бормотания Тириона: «Каталась верхом по восточным холмам… вернулась ближе к обеду вся в мыле…» И вот теперь — этот конюх, ошивающийся в саду его матери… с цветочным венцом. Земляника. Сад. «Она собирала её для него».       Внутри Джейме что-то сжалось в ледяной ком, но на лице не дрогнул ни один мускул. Только пристальный взгляд стал жёстче.       — Деланна, — имя прозвучало как удар хлыста, — львица. Её причуды милы, но не должны вводить в заблуждение… слуг. — Слово было произнесено с надменным презрением. — Надеюсь, ты не питаешь глупых надежд, Кёрт? Она играет с тобой. Как кошка с мышью. А наскучивших мышей… — он намеренно сделал паузу, зелёные глаза сверкнули. — Съедают.       Эван выпрямился, остекленелый взгляд упёрся в грудь Джейме. В его голосе дрожали страх и упрямство:       — Я живу лишь для того, сир, чтобы сделать мою госпожу счастливой. Если моя жизнь — цена её улыбки, я заплачу с радостью.       — Счастливой?! — рык Цареубийцы был внезапным, ледяная маска на миг треснула, обнажив бурлящую под ней ярость. Он сделал резкий, угрожающий шаг вперёд, его рука инстинктивно дёрнулась — не для удара, но чтобы схватить, отшвырнуть, стереть эту наглую преданность.       Эван отшатнулся назад, охваченный животным страхом, задел ногой край скамьи, той самой, что стояла вплотную к обрыву, в том месте, где ограда разрушилась от времени. Конюх потерял равновесие мгновенно. Он взмахнул руками, венок выскользнул и упал на камни, теряя алые лепестки. В чистом взгляде мелькнуло багровое небо и зелёные глаза Джейме, в которых вспыхнул немыслимый ужас.       Гвардеец ринулся вперёд, словно сумеречная кошка. Его правая рука молниеносно метнулась, пальцы судорожно сжали воздух, скользнули по рубахе Эвана, зацепились за ткань… и сорвали лишь лоскут грубой материи. Правая рука мгновенно онемела, от плеча до кончиков пальцев, словно её погрузили в ледяную купель. Внутри что-то рухнуло с оглушительным грохотом. «Отшатнулся… Скамья… Падение… Я пытался…» Цепь событий пронеслась в голове с ужасающей ясностью. «Не хотел… этого… не этого!»       В бездне под обрывом что-то промелькнуло. Или это была лишь игра теней? Вой ветра теперь звучал как стенание под непрекращающийся грохот волн. Джейме застыл у ограды, вцепившись в камень левой рукой, которая хоть что-то чувствовала. Его лицо, мгновение назад холодное и уверенное, было искажено гримасой неверия и ужаса.       «Я лишь хотел, чтобы он испугался… отступился от неё… Я пытался схватить!»       Но оправдания застряли в горле. Он видел этот ужас в глазах Эвана, он спровоцировал его. Несчастный случай? Да. Но произошедший по его вине. Роковое стечение обстоятельств? Снова? Джейме пытался отогнал от себя воспоминание о кузене, которого он в порыве гнева скинул в заброшенный колодец.       «Мне тогда было всего десять... Он травил Тириона. Он заслужил».       В наказание Тайвин приказал сыну самому достать покалеченного родственника. Под присмотром солдат отца мальчик два часа пытался вытащить кузена, который был крупнее его в два раза. Только благодаря врождённой упрямости и надежде, что ещё не всё потеряно ему это удалось. Была ли воля отца справедлива? Джейме предпочитал не задумываться.       Цареубийца глядел в чёрную пасть бездны, поглотившую Эвана Кёрта. В руке — лоскут рубахи, мокрый от морского ветра, немое свидетельство его попытки спасти и страшного провала. Запах роз и полыни был сметён тяжёлой, солёной сыростью и морской гнилью. В зарослях диких роз что-то колыхнулось — белёсое пятно, мелькнувшее и исчезнувшее. Призрак матери? Или последний луч солнца на камне? Джейме не видел. Он смотрел только в темноту, чувствовал ледяное онемение в руке и в душе.       Но то, что обрушилось на него, было сильнее морока. Звук. Он ворвался в череп, пронзительный, ясный, вопреки реву океана: эхо смеха Деланны. Тот самый смех с пляжа. Лёгкий, беззаботный, счастливый. Смех, который она дарила Эвану Кёрту. Он звенел в ушах, превращаясь в пронзительный набат вины, в приговор, который теперь будет звучать в нём всегда.       Ланнистер отшатнулся от ограды, как от раскалённого железа. Отошёл от края, пятясь спиной к зарослям, не сводя поражённых глаз с чёрной пустоты. Его дыхание стало прерывистым. Джейме разжал онемевшую руку. Лоскут ткани упал на камни рядом с рассыпавшимся венком из роз и полыни. Горько-сладкий символ надежды, для той, что никогда его не наденет. И грубый клочок реальной смерти. Пошатываясь, он побрёл прочь от этого места, от рева пропасти, от смеха в голове, по тёмным коридорам к свету и шуму пиршественного зала. С каждым шагом приторно-сладкий запах земляники становился в его ноздрях всё невыносимее, смешиваясь с солёной горечью моря и прахом растоптанных роз.       «Боль кормит пламя. Дикая, яростная, она способна смести всё на своём пути. Обернуться безумием. Меларро помогает выдыхать её день за днём. По его словам она способна спалить весь мир».

      Из дневника леди Деланны Ланнистер. Волантис. 294 год от З.Э.