Колодец Искр

"…Чтобы проводить воображаемые исследования, которые невозможно проводить в физическом мире, нужно упражнять свой разум. Иногда может произойти нечто, из-за чего все тщательно спланированные планы однокликово рухнут. Такое случалось и может случиться в будущем. К этому нужно быть готовым. Лучшим тренингом послужат мысленные эксперименты…" <фрагмент последнего семинара по философии на последнем курсе по организации государственно-частных партнёрств в социальной сфере> Пустышка. Вот как называлось то, что они с Саундвейвом с таким трудом доставили изнывающим от нетерпения товарищам. Джазз давно не видел столько разочарованных рож. Удивительное дело, но большинство упорно мечтало сбежать на волю. Пусть туда, где балом правил деактив, где нужно было надрывать шарниры за каждую пайку, где существовали лишь болезни, нужда и беспросветная боль, но все они, — автоботы, десептиконы и нейтралы, — продолжали мечтать о свободе. О свободе и о желании вернуться в настоящую игру: а там — отыграться, отомстить, а может и реабилитироваться. Так много разных причин, а цель одна на всех. Ну… почти на всех. Находились и те, кого реальность этого места полностью устраивала. Джазз же никак не мог определиться, чья сторона ему ближе. С кассетником до самой базы они больше не разговаривали, изъясняясь короткими жестами (у Джазза болтать не было ни малейшего желания, а Саундвейву тишина не мешала), а сам он в таких вопросах предсказуемо буксовал. Правда, желание найти ответ на вопрос "зачем они здесь" предсказуемо не отпускало. Как и мысли об одном конкретном странном медике, что видел реальность через какую-то свою, не похожую на другие призму восприятия. Может стоило использовать подсказку судьбы и обратить на этот спорный факт особое внимание? *** Он долго топтался перед пыльным крыльцом, на котором уже давно не отпечатывалось никаких следов, прежде чем толкнуть массивные двери. Здесь не было никаких интерактивных механизмов — обычные петли, даром что из титана. Внутри всё было ровно так, как он и запомнил с прошлого раза: пустынно, чисто и мучительно обречённо. Тихий гул сбоящего освещения, облупленные стены, изношенное покрытие полов, будто каждый новый орн начинался с толп пациентов, оббивающих пороги врачебных кабинетов. Оттого аккуратное запустение этого места казалось особенно жутковатым. Оглянувшись на улицу, Джазз отметил поразительный контраст: там, снаружи, царило буйство красок, запахов и нескончаемая какофония звуков; здесь же, в пустующей больнице, игрушечный мир утрачивал свою силу, растворяясь в молчаливой скорби и отстранённости. Либо внутри древних стен царили свои порядки, либо это место упрямо сражалось с навязываемой извне реальностью. Может именно поэтому Саундвейв не согласился, когда Джазз посмел усомниться в том, что замкнутый медик сделал правильный выбор? Интересно, это больница так повлияла на него или сам Рэтчет заразил своё убежище тяжёлой меланхолией? — Опять ты? Гонщик обернулся на звук голоса. Рэтчет стоял в конце приёмного отделения, буравя подозрительным взглядом нежданного посетителя. — Зачем пожаловал? Повреждений я никаких не вижу. Джазз шагнул навстречу. Потом резко остановился, непривычно робея. — Решил заглянуть, проведать. Узнать, как ты здесь. Белые надлинзовые дуги поражённо поползли вверх, придавая строгому фейсплейту медбота комичное выражение. Джазз ожидал в ответ какую-нибудь колкость или грубость, но Рэтчет молчал, только его мощные кулаки то сжимались, то разжимались. Не сразу, но до гонщика всё-таки дошло, что его заявление прозвучало слишком подозрительно для того, кто привык коротать длинные циклы в полном одиночестве. Рэтчет был сконфужен и всего лишь не мог разобраться, какого отклика от него ожидали. — Можно войти? — Ты уже вроде как зашёл, — буркнул медик, но приглашающий жест манипулятором обозначил. — У меня не то чтобы богато с топливом. — Почему молчал? — искренне удивился Джазз. — Я бы принёс. — Ты что, в снабженцы записаться желаешь? — светлая лицевая однокликово приобрела привычное хмурое выражение. — Мне не трудно, — просто ответил Джазз. Показной суровостью его теперь не смутить. Он уже знал, что зашёл по нужному адресу. — Да и заглядывать чаще не в напряг, знаешь ли! Ты зря думаешь, что всем нет до тебя дела. Удивительно голубая оптика медбота расширилась. Пару кликов он изучал застывшего гонщика, прежде чем тихо сказать: — Хорошо. Значит, потом принесёшь то, что сейчас выпьешь. — Замётано! — И нечего так широко улыбаться. Ты сейчас ничего не выиграл, — Рэтчет бросил хмурый взгляд исподлобья, но когда направился в сторону своего отсека, пошёл уже не посреди коридора, а чуть в стороне, будто оставлял место для спутника. Джазза упрашивать лишний раз не потребовалось, и он быстро занял место по правый манипулятор медика. — Неужели здесь больше никого нет из слуг Адаптуса? — он специально упомянул древнее название тех, кто был активирован спасать и чинить других. — Дефицита в молдах я как-то не заметил. Даже шаттлов несколько. Может, другие медботы выбрали иные направления или предпочли стать горожанами? Рэтчет вошёл в тесную, аскетично обставленную кварту (только самое нужное, ничего лишнего, даже инфокристаллов не было) и достал с полки два кубика стандартного отфильтрованного энергона. Вкус у хозяина оказался непритязательным. Хотя, может, у него просто не было возможности раздобыть другое топливо, кто знает? Джазз с благодарностью принял скромное угощение, устраиваясь на единственной узкой подзарядной платформе. Рэтчет помявшись, опустился рядом. Открывать свой куб он не спешил, задумчиво прокручивая в манипуляторах, рассеянно наблюдая за тускло поблёскивающими гранями. — Думал, да? — Пытался, — честно признался Джазз. — Это очень неправильное место. Во всех смыслах странное. Все это больше смахивает на продолжительные каникулы, чем на исправительные работы. Никаких тебе наказаний, никаких мучений, если сам не нарвёшься. Всего лишь небольшие ограничения. В остальном же условия игры просто запредельно лояльные. — Ты ошибаешься, — Рэтчет угрюмо уставился в пол. Помолчал, потом тихо продолжил: — Здесь ничего нельзя изменить, разве ты не видишь? Ни себя, ни реальность. Ничего нельзя исправить. Да, ты можешь… Как ты там сказал? Нарываться? И каждый раз восставать хоть из пепла, но ты из раза в раз будешь совершать одни и те же ошибки. Здесь всё идёт по кругу… по расписанию. Джазз озадаченно смотрел на ссутулившегося медбота. Он на самом деле не понимал, о чём тот ему толкует. Разве проблема, что город отстраивается-восстанавливается самостоятельно? Так удобно же! И для жителей, и для них самих. А то, окружив, их принудительно согнали бы на восстановительные работы после первого же вооружённого столкновения. Вот тогда была бы реальная проблема! Многие заартачились бы сразу. И получило бы это место второе восстание только на его памяти, и не факт ещё что чисто десептиконское! Он бы и сам на баррикады полез, отстаивая право на свободный актив; в конце концов они сюда не по своей воле прибыли. Рэтчет как будто понял, о чём думает его собеседник. И с удивительной доброй улыбкой похлопал его по плечу. — Знаешь, я вам немного завидую, — строгие белые губы предательски дрогнули, выдавая тщательно скрываемые боль и досаду. — Я бы тоже хотел ничего не понимать, не ощущать за собой вины, не бросаться на стены от безысходности и жуткого понимания, что я ничего, совершенно ничего не могу исправить. Но знаешь, это даже хорошо, что я один такой. Я никому не отравляю актив. И ты не принимай к Искре близко. Это всего лишь стариковские бредни. У каждого, как говорится, свои недостатки. Джазз зацепился за непривычное слово "стариковские". Оно явно никоим образом не относилось к кибертронскому фольклору, будучи чуждым даже по фонемному звучанию. Но, тщательно порывшись в архивных базах, он к собственному удивлению довольно быстро отыскал его точное определение. Подумать только, авторство принадлежало белковой расе, разумеется с их примитивным пониманием рассветов и закатов биологической оболочки, учитывая непродолжительный жизненный цикл самого вида. Всё было бы хорошо, если бы не проживание странных существ где-то невообразимо далеко даже по меркам трансформеров. В таком случае, откуда он сам, да и этот медик без малейшего напыления боевых апгрейдов на броне могли настолько хорошо разбираться в лингвистических выкрутасах чужой культуры? Вывод напрашивался один: они оба бывали по одинаковым координатам. Боевой расчёт или экспедиция? Спрашивать бесполезно: если он сам ничего не помнит, то вряд ли Рэтчет — счастливое исключение. — Что именно тебя мучает? — предпринял он новую попытку понять. — То, что ты застрял здесь, или то, что ты не можешь выстраивать свой актив самостоятельно? Ограничения? — О, нет, — медбот отвёл взгляд в сторону. — К этому мы привычны. Знаешь ли, весь актив медиков наполнен самопожертвованием и ограничениями в том или ином смысле. Начиная от свободного времени, перемещений и заканчивая личной жизнью. Когда ты можешь понадобиться на рабочем месте в любое время цикла, то быстро учишься не отлучаться надолго и не отъезжать слишком далеко. И в барах не зависать… —… не злоупотреблять сверхзарядкой, дружескими связями, а также учиться экономии и рациональному подходу ко всему, — перебив собеседника, Джазз заразительно улыбнулся. — Если коннект, то образцово-показательный и без долго ребута. Ну или собственного долгого ребута; тому, кто пошёл на уступки и разделил сброс электричества на жёстких условиях, можно и подарить пару лишних кликов нирваны. При этих словах уголки губ Рэтчета неуверенно дёрнулись вверх, но в улыбку так и не сложились. Просто взгляд потеплел. — А ещё следует соблюдать строгость взглядов и предпочтений, — продолжал перечислять гонщик, гипнотизируя интонациями и взглядом, пока неторопливо завладевал чужим манипулятором. Нужно было быть очень осторожным. Легко сжать в ладони — не пережать, не надавить, чисто дружеский жест, ничего лишнего! Только чтобы невербально передать, что сидящий напротив меха больше не один. Целомудренный знак поддержки и дружеского участия. И — говорить, говорить, говорить. — Не увлекаться излишествами, быть примером для подражания, стойкости и терпения. Стать опорой и поддержкой отчаявшимся и сломленным, дарить надежду страдающим и сохранять достоинство безнадёжных. Уметь слушать и сопереживать. Говорить с пациентами об их болезнях, страхах и переживаниях простым и понятным для них языком. Иметь дар убеждения. Всегда быть рядом, находить доброе слово утешения и чувствовать те самые глубинные изменения, о которых почему-то стыдно упоминать вне стен врачебных кабинетов. Без страха откровенничать и с небрежной находчивостью отвечать на важные и каверзные вопросы. Убеждать, купировать гнев одним взглядом или переводить отчаяние в созидание. Быть кузнецом чужого актива, его направляющей и константой до полного выздоровления или указать протоптанную тропинку. — А вы всё время куда-то спешите, о чём-то жалеете... — оптика Рэтчета немного расфокусировалась, он как будто погружался в прошлое, которое не помнил, но легко угадывал за обрывками собственных мыслей и отголосками чувств. — Но ведь помимо нетерпеливой, эмоциональной Искры и аналитического интеллекта наша раса наделена ещё и особым защитным каркасом, который, увы, как и всё в нашей природе, неспешен и строго сбалансирован, — здесь он перешёл на тихий шёпот. — Нарушение в одном неизбежно сказывается в другом. Мы все зависим от своего физического ресурса, и очень немногие владеют реально работающими методиками саморегуляции, при помощи которых можно обеспечить контроль Искры над эндоскелетом. Но даже настолько уникальные личности начинают свой путь самосовершенствования с обучения терпению, спокойствию, настойчивости в достижении выбранной цели. Исключения лишь для избранных Праймов или Оракулов. Но если первых поддерживает и перестраивает Матрица, то вторые получают свои способности от самого Праймаса. Все же остальные, сколь гениальны и удачливы ни были, не способны пренебречь законами равновесия. А медики не всесильны. Мы всего лишь инструменты. И мы не можем повернуть вспять время или изменить прошлое. Мы слуги только настоящего. Джазз добрался до второй ладони, до сведённых судорогой пальцев. Сжал их. Теперь он молчал. Молчал и слушал. Что бы ни произошло у Рэтчета при жизни, где бы он ни совершил ошибку или свой самый главный промах, даже если память услужливо стирала опасную информацию, он помнил об этом самой Искрой. И сейчас она плакала, стонала, безмолвно кричала, не в силах вынести эту боль, разочарование в самой себе, потерю надежды. Так вот в чём дело! Джазз пытливо изучал его отстранённый взгляд, будто провалившийся внутрь себя, выступившую жидким хромом смазку на высоком лбу, тени, залёгшие в резких гранях лицевой. Рэтчет не был красивым ботом, о чём ему наверняка триллионы раз напоминали. Но он был благороден до кончиков своего облупившегося шеврона, иначе никогда бы не стал медботом. Пусть он умел прятать обиды, огорчения и унижения, но они отпечатывались глубоко внутри сочащимися ржавчиной рубцами. Один за одним, выстраивая за прожитые ворны сложнейшие рисунки, обволакивая пагубной паутиной сознание и всё его естество. Заражая, отравляя, подавляя. И если он хотя бы раз при этом усомнился в собственной профпригодности — не важно, почему! — это и стало бы началом его личного падения. Остановить процесс саморазложения в таком случае смог бы только тот, кому эта Искра, испоганенная плевками предательств и ожогами обид, смогла бы довериться. Но он слишком хорошо узнавал налёт этой непомерной ответственности на чужом фейсплейте, это болезненное благородство, упорно выпестованное до уродливых форм, эту самоотверженность, со временем мутировавшую в безжалостный эгоизм по отношению к самому себе. Такие, как Рэтчет, были верными друзьями многим. Но вот был ли для них кто-нибудь настоящим другом? Учитывая, насколько эти Искры самоотверженно заботились о других, могли ли они позволить себе вываливать скопившийся негатив на кого-то ещё? Тем более на самую дорогую Искру? И сколько потребовалось бы времени, чтобы глубокая дружба, возникни такая, переросла для медика в нечто большее? Не смог ли он спасти того, кому не нашёл смелости признаться в чувствах, или обрубил эту связь ещё в самом начале, изнывая потом по чужой близости? Или не позволил приблизиться к себе никому за весь актив, памятуя, чем подобные отношения частенько заканчиваться? Всегда бесстрашен, всегда на страже, всегда во всеоружии богатого медицинского инструментария. И при этом совершеннейше один. Беспросветно и безнадёжно. — Не надо никуда бежать, — чрезвычайно осторожно начал вплетать в чужую речь свои слова гонщик, предельно бережно массируя усталые пальцы в красной броне, постепенно придавая собственным ладоням едва уловимую вибрацию, призванную успокаивать и притуплять чужую бдительность. — Не надо переживать о несовершённом. Мы все делаем ошибки. Лучше переживать о том, что ждёт в будущем, что планируешь совершить, о чём мечтаешь. — Здесь ничего нельзя изменить, — упрямо повторил недавние слова сбоящим вокодером Рэтчет, сквозь расширенную диафрагму окуляров с некоторым удивлением разглядывая уже сидящего перед ним на корточках Джазза. Наверняка его мозговой модуль потихоньку отключался, подмешивая к видеопотоку разрозненные сигналы оффлайновых симуляций. — Ты забыл. — Нет, — мягко возразил Джазз, чуть сжимая расслабившиеся и сейчас такие податливые пальцы медбота. — Это ты напутал. Не существует ситуаций, из которых нет выхода. Запомни это. Если ты актив, ты ещё можешь бороться. — Но мы… деактив… — оптика бело-красного меха пару раз мигнула и наконец-то окончательно погасла. Поддерживая его под спину и шлем, Джазз уложил Рэтчета на платформу, потом повозился с узлом управления, настраивая приемлемые значения режима подзарядки. Затем споро обыскал кварту, нашёл небольшой моток изолетика и укрыл им медика. Постоял над ним, внимательно изучая хмурящуюся даже в подзарядке лицевую. Пригладил белоснежный шлем и, наклонившись к самому аудиодатчику, тихо прошептал: — Но мы существуем, Рэтч, а это значит, что мы всё ещё актив. А если мы актив, то значит и решение можно найти. Стараясь не издавать больше ни звука, он медленно прикрыл дверь жилого отсека, облюбованного медботом, и огляделся. Что же Рэтчет тут делал до его прихода? Ответ на волнующий его вопрос обнаружился в конце коридора, аккурат напротив открытой операционной. Медик убирался. Видимо, у Рэтчета был какой-то личный, педантично составленный график, согласно которому он каждый орн отмывал по одному помещению. Джазз улыбнулся. Давно он никому не помогал, тем более с такой охотой. И уж если рассуждать по-деловому, то уборка ничем не хуже всех остальных его занятий, коими он баловался в последнее время. *** — Ты куда это бегаешь каждый раз после отбоя? — дорогу внезапно преградил Бластер, насупленный, мрачно сверкающий оптикой и весь подобравшийся, будто собирался драться. Джазз понимал, что всерьёз махать кулаками приятель не настроен, а вот желание устроить допрос с пристрастием прямо-таки читалось в упрямой линии поджатых губ. Гонщик быстро огляделся по сторонам: свидетелей только не хватало. Не то чтобы он стеснялся Рэтчета или боялся, что о его походах в заброшенную клинику начнут судачить острые глоссы, но и обнародовать это знакомство в ближайшие планы никак не входило. Медик всё ещё оставался слишком зажат, словно проржавевшая и заклинившая пружина. Джазз только-только стал добиваться от Рэтчета хоть какого-то эмоционального отклика: пусть пока осторожного, зато взаимного и откровенного. Не без труда, но его всё-таки удалось убедить, что жизнь в этом месте протекает как бы не взаправду, а служит испытанием. Что если он хочет получить ответы или попытаться (всего лишь попытаться!) найти выход, то следует отказаться от привычной концепции действий. Импровизировать, менять своё отношение, может быть, пробовать что-то новое. Разумеется, это совершенно не означало, что нужно брать в руки оружие и носиться по подземным перегонам вместе с остальными, но начинать с изучения этого мира, его коммуникационных связей, закономерностей или противоречий казалось вполне логичным. А если всё получится, то и переиграть его, перехитрить или запутать. Джазз был уверен, что всегда и в любых правилах можно найти лазейку. Постепенно и Рэтчет стал если не доверять его словам, то хотя бы заряжаться энтузиазмом. Джазза это бесконечно радовало, и терять прогресс всего лишь из-за чужой ревности или подозрительности совсем не хотелось. — Да ладно тебе, не каждый же орн я ухожу, не нагнетай понапрасну, — Джазз широко улыбнулся, внимательно изучая при этом эмоции собеседника и просчитывая, насколько следует "включать дурака". Но Бластер на лёгкий тон не повёлся. Его энергополя даже рисунка не изменили. Взгляд оставался всё таким же тяжёлым и цепким, будто лапки личинки скраплета. — Это не совсем тот ответ, которого я ожидал услышать, — раздражённо признался кассетник. Он сделал шаг вперёд, нависая над Джаззом, напряжённо всматриваясь в непроницаемый визор. — Неужели слухи не врут, и ты бегаешь к этому… Бластер запнулся, будто не желая произносить ненавистное имя, и улыбка медленно сползла с лицевой гонщика. Он ещё мог бы понять злую иронию в сторону странноватого медбота от молодых меха, но чем же Рэтчет заслужил столь неприкрытую агрессию? Тем более от всегда лёгкого, но всё-таки не легкомысленного Бластера? — Бро, ты что? — в тихом голосе Джазза сквозили печаль и даже лёгкое разочарование. — От тебя я подобной реакции никак не ожидал, если честно. Удивил… Бластер дёрнулся, но отвечать не спешил. Так они и стояли друг напротив друга, растерянные и злые одновременно. — Чем же он тебя сманил? — первым не выдержал кассетник. Он казался уже успокоившимся, только в глубине синих линз застыла обида. — Модными треками, техническими новинками или редким энергоном? — но на этих словах Бластер наконец-то обратил внимание на энергокубы в манипуляторах товарища и поморщился. — Хотя, вижу, топливо ты ему сам таскаешь. — Треки, новинки? — Джазз озадаченно шевельнул локаторами. — Ты о ком вообще?! Тут смутился и Бластер. Он помялся пару кликов, прежде чем осторожно уточнить: — Скажи мне честно, ты ведь к Саундвейву направляешься? — Саундвейву?! — от нелогичности происходящего гонщик даже мотнул головой. — А он-то здесь вообще при чём? — Ну… — кассетник был явно сбит с толку. — А куда тогда ещё можно бегать? — А что, кроме Саундвейва нет других интересных меха? — неожиданно Джазз начал кое-что понимать, и лукавая улыбка проступила на его фейсплейте. Бластер крякнул и быстро отвёл взгляд. — Просто уже устал слышать, что у него и музон круче, и плейлист в разы больше, — красный бот усердно изучал противоположную стену, а его энергополе буквально полыхало смущением. — Так я не пойму, ты Саундвейва недолюбливаешь, или у вас соревнование? — Джазз не скрывал жадного интереса. — Не то чтобы соревнование, — кассетник помялся, подбирая слова, но затем устало выдохнул из вентрешёток перегретый воздух, сдаваясь. — Да не знаю я, — он досадливо всплеснул манипуляторами. — Всё как-то так перепуталось, что я уже окончательно запутался! Вроде сначала даже не пересекались нигде, а потом началось… Такое ощущение, что каждый автобот считает своим долгом сообщить, что я не держу марку. И ты ещё куда-то сбегаешь постоянно. И вообще… — Бластер совсем отвернулся. — Ясно, — сказал Джазз, хотя ясно ему пока не было. Но и оставлять друга в таком состоянии одного он не мог: уж больно напоминало предательство. А Рэтчет ведь ждал его сегодня — сам обещал заглянуть, за глоссу никто не тянул. — Знаешь, в таком случае предлагаю тебе присоединиться. — Да к кому ты всё время бегаешь? — Бластер опять преисполнился подозрительности. — Ещё и энергон выносишь. — Можно подумать, у нас строгая отчётность, — презрительно фыркнул гонщик. — А ему одному на склады соваться несподручно. Да и пара-тройка кубов погоды никому не сделают. У нас иногда давят куда больше, особенно если свалку устраивают. — Слушай, мне уже просто интересно, кто этот меха, который сумел привлечь твоё внимание, — кассетник глядел с откровенным, даже жадным интересом. — Чувствую, кто-то сегодня обломится. — Это ты про что? — удивился Джазз. — Не я один заметил твои отлучки, — добродушно хмыкнул Бластер. — Парни тут поспорили, к кому ты клинья подбиваешь. — Хм… Заметив, насколько товарищ озадачился, кассетник дружески хлопнул его по плечу. — Так все обломятся, а? Это деловое или дружеское? Джазз улыбнулся. — Дружеское. Можно даже сказать, взаимопомощь, хотя в его присутствии об этом лучше не упоминать. — Это интрига? — прищурился Бластер, заговорщицки подмигивая. — Или тайна? Джазз всерьёз задумался. Заметив это, товарищ посерьёзнел. — Никакой тайны нет, — решился наконец гонщик. — Но вот чтобы болтали мне не хочется. — Ты знаешь меня, — просто заявил Бластер. — Я не трепло. — Знаю, — согласно кивнул Джазз. — Я хожу к Рэтчету. — К кому? — сначала в синих линзах кассетника отразилось непонимание, а потом, когда он проанализировал ответы и прогнал архивную базу имён, замешательство. — Ты к медботу, что ли, гоняешь? Тому, который в одиночку в заброшенной клинике окопался? Джазз кивнул. Бластер поражённо присвистнул и неожиданно повращал пальцем у виска. — Он же того… — Бластер! — Ладно-ладно, — кассетник примиряюще поднял манипуляторы, правильно оценив возмущение лучшего друга. — Хватил лишку, признаюсь! Но я всего лишь пересказал тебе то, о чём все говорят не стесняясь. — Сплетни о нём я и без тебя знаю, — сухо отрезал Джазз, складывая припасённые энергокубы в сабспейс. — Но всё же рассчитывал, что прежде чем пересказывать всякую ерунду, ты стараешься разобраться в ситуации. — Я же извинился, — тихо напомнил Бластер. Он явственно ощущал вину и ругаться совсем не хотел. — Погорячился. Ты с ним общаешься, тебе виднее, какой он на самом деле. — Он нормальный, — угрюмо уронил гонщик, в упор глядя на товарища. — Ничем не хуже нас с тобой или любого другого трансформера. Но имеет полное право переживать свои проблемы самостоятельно, а не за счёт других. И уж точно степень нормальности никогда не измерялась тем, насколько кто коммуникабельный. Бывают такие моменты в активе, когда никого не хочется видеть. — Прости, — пристыжено попросил Бластер. — Я не знал. Джазз молча кивнул, принимая извинения. — Прикроешь? — Скажу, что ты "законников" на прочность проверяешь, — ухмыльнулся кассетник и протянул манипулятор. Джазз с улыбкой пожал его. Было приятно осознавать, что в Бластере он не ошибся. *** Не стоило Бластеру поминать Саундвейва всуе. Бело-синий кассетник или обладал тончайшей интуицией, или прослушивал коридоры Убежища. Правда, датчиков Джаззу отыскать так и не удалось, ни в одиночку, ни коллективно, когда за обшариванием стен его застукали проходящие мимо Айронхайд с Кэш Флоу. Десептиконский меломан прислал своему кассетному коллеге небольшой набор с курьером: две одночастотных формы, записанные на сверхчувствительный кристалл, призванные ознакомить с богатым диапазоном звуков в полифонии из его архивов, а также несколько вариационных форм с различной динамикой композиций и ритмом. Но как только Джазз увидел кислую физиономию Бластера, то сразу же догнал, какая у этого шага истинная подоплёка: Саундвейв провоцировал Бластера. Хотя его подарок, следовало признать, не становился от этого менее полезным. Бластер прекрасно понимал это и без сторонних подсказок, а оттого бесился ещё сильнее. Красный кассетник долго держал матовый инфоноситель на ладони, разглядывая с таким видом, будто ему подсунули тонну взрывчатки. Джаззу казалось, он может слышать, как внутри друга в буквальном смысле борются два чувства: гордость и рациональность, — настолько скрипели его внутренности, пока связист принимал окончательное решение. — Ржавый болт! — с ненавистью выплюнул Бластер, в конце концов кидая кристалл на рабочий стол, а Джазз с облегчением провентилировал. На него тут же кинули полный подозрения взгляд. — Что, боялся, я раздавлю это щедрое подношение? — Опасался, — честно признался гонщик, сидя на стуле задом наперёд и сложив манипуляторы на кривой спинке. — Вещь-то хорошая. — Не сомневаюсь. У него всё на высшем уровне, как будто рекорды перед зрителями бьёт каждый раз, — хмуро прокомментировал чужой профессионализм Бластер. — Просто он не распыляется на всё сразу, — Джазз мягко улыбался, глядя, как кассетник звероконом мечется из угла в угол. — Более чем уверен, что если Саундвейв садится заниматься треком, то занимается только им. А не ставит композиции по общему радио для того клёвого парня с первого уровня, у которого так много анекдотов в запасе. Или не ломится во чтобы это ни стало попасть на тренировки силового отряда и не устраивает на Айронхайда засады по нескольку раз за орн. Ты скоро научишь командира заходить на базу и выходить с неё через вентиляционную шахту. Бластер раздражённо дёрнул плечом. — Тебе легко говорить, — отозвался он, даже не скрывая горечи. — Тебя-то в штурмовики приняли сразу. Ты ещё имени своего не успел вспомнить, а Хайд тебя уже отобрал и предложение выкатил. А тут хоть по стенам ползать научись, хоть из брони выпрыгни, а ответ всё один будет: ботам с нелепыми альтмодами не место среди бойцов. Джазз медленно встал и подошёл вплотную к товарищу. Положил ему на мощное плечо манипулятор. — Что же ты хочешь, горячая и мятущаяся Искра? — тихим, чуть хрипловатым голосом уточнил он. — Быть лучшим ди-джеем или крутым воином? С лёгкостью дирижировать нотами или проламывать кулаками чужие шлемы? Бластер обернулся к нему и пару кликов не отрываясь смотрел в синий визор. — Думаешь, я не совмещу? — очень серьёзно спросил он. — Думаю, что это слишком сложно. И ещё я думаю, что это гарантированно не сделает тебя лучшим, ни в одном деле, ни в другом. — Стоит выбрать что-то одно? — взгляд Бластера выражал почти спарковскую растерянность. Словно большой искроребёнок (*) он никак не хотел понимать, почему не может одновременно иметь и то, и другое. — Но я не могу! — синие окуляры вспыхнули настоящим отчаянием. — Когда я сижу в тихой студии и сплетаю в мелодию аккорды, то я счастлив. Мне кажется, что именно там моё место! Но стоит кому-то из вас пройти мимо, — уверенным, решительно настроенным, идущим побеждать! — как мне хочется бежать следом! Меня просто подкидывает на месте, будто Айронхайд лично отвесил мне супинатором под бампер. Джазз не удержавшись, прыснул. Бластер не обиделся, но улыбнулся сдержанно. Его оптика ещё хранила следы настороженности и даже некоторой нервозности, но напряжение "вытекало" из неё, будто смех друга сумел проделать в сосуде его выдержки крохотную брешь. — Вот что ты ржёшь? — губы кассетника предательски дёрнулись, медленно трансформируясь в искреннюю улыбку. Джазз ещё какое-то время полюбовался этим завораживающим зрелищем, а потом звонко стукнулся лбом о красное плечо. Над аудиодатчиком шутливо хмыкнули. — Ты вообще знаешь, что ты совершенно невыносимый тип? — Бластер явно улыбался. — Припёрся, поумничал, не дал наворотить глупостей и ещё наставлений надавал. Ну кто так делает?! А как же набивать шишки самостоятельно? — Кто? Я?! — наигранно изумился Джазз, чувствуя, как его дружески похлопывают по спине. — Да я даже десятка слов сказать не успел! — Ты успел сказать в несколько раз больше, и в триллионы раз меньше, чем я слышал за свой актив в этом месте. Но именно у тебя получается проворачивать этот фокус раз за разом и ни разу не сесть при этом в мазутную лужу. — Какой фокус? — Фокус с потрясающе органичным манёвром "пришёл Джазз и порешал всё за пару кликов", — Бластер широко улыбался, но было видно, что говорит он при этом серьёзно. — И ты везде так умудряешься отметиться, вот в чём главный прикол! Знаешь ли, иногда мне кажется, что нам всем шлаково не хватало тут именно тебя. Сейчас даже вентилируется легче. — Да брось, — почему-то от похвалы стало тревожно. — Нет, это правда! — упёрся Бластер. — До тебя здесь все топтались на одном и том же месте. Ну или бегали по кругу, это как тебе будет угодно. Понятное дело, что это всего лишь метафора, но я просто не знаю, как по-другому передать свои ощущения. — А сейчас типа маршруты у всех сильно сменились, — попробовал отшутиться гонщик. — Может, и не сменились, но навигация точно перестраивается, — убеждённо заявил кассетник. — Ты как будто всё время выжидаешь. Ну, там, изучаешь местность, присматриваешься к здешним, набрасываешь стратегию, копишь силы для финального рывка, — увидев настоящее замешательство на лицевой товарища, Бластер только упрямо сдвинул надлинзовые щитки. — Это не я один заметил, между прочим! Да и ты сам приглядись. Если раньше коллектив просто принимал тебя как любого другого новичка, то теперь парни стараются держаться рядом. А всё потому, что вокруг тебя постоянная движуха! Всегда что-то новое, что-то нестандартное. Знаешь, я мог бы выразиться более прозаически, но мне этого не хочется. И это ни фига не ради красивого слога, призванного развести на сопливые эмоции. Говорю, что думаю. — Хм. — Ты словно яркий луч света в беспросветном… — Стоп-стоп-стоп, — резко замахал манипуляторами Джазз, внезапно испугавшись, что таким макаром они договорятся до какого-нибудь богохульства. — Ты меня случайно с Праймом не перепутал? — Не перепутал, — Бластер смотрел настойчиво и даже в некоторой степени фанатично. — Я чувствую в тебе сильнейшую энергетику. Не просто физическое электромагнитное поле, коим можно сокрушать стены или подчинять более слабых, а ту самую необъяснимую энергию перерождения, способствующую или сопровождающую все действительно важные исторические события. Не обязательно быть признанным лидером при этом, иногда достаточно стоять рядом. Что-то в этих словах определённо было. Иначе собственная Искра не трепыхалась бы столь взволнованно, словно хотела о чём-то поведать. Но о чём ей было сообщать здесь, где все как на ладони? Следовательно, кричать она могла только о прошлом, о чём-то очень важном, чего он, повинуясь правилам этого странного места, совершенно не помнил. Как там Рэтчет говорил? Что здесь подобрались исключительно безумцы, категорически не желающие принимать собственный деактив? Кто был возмущён, оскорблён и требовал сатисфакции? Неужели и он в своё время не согласился с волей Праймаса, отчаянно бунтуя и требуя мести? Или наоборот, на нём висела солидная вина, и он подвёл кого-то важного, близкого или очень дорогого? Или он в принципе не умел проигрывать, а аннигиляция, как ни крути, синоним полного поражения? Не важно. — Знаешь, ты очень странно чувствуешь, — извинился Джазз, возвращаясь обратно к облюбованному стулу. — Но я не буду спорить. В конце концов у каждого из нас могут быть свои предчувствия или ожидания. И они никоим образом не должны зависеть от чужого ценза. И это правильно! Только опираясь на суждения друг друга мы можем более правдоподобно познавать истинный мир. Каждая личность многогранна, уникальна и своеобразна. Тоже самое можно сказать и о нашем восприятии, становящимся фундаментом для личного мнения. Э-э… Я не слишком сумбурно выражаюсь? — Вполне конкретно, — Бластер занял место напротив. Судя по всему, виток беседы пришёлся ему по вкусу. — Ты хочешь сказать, что здесь нет никого лишнего? — Не совсем, — пришлось хорошенько подумать, прежде чем облечь скачущие дикими скраплетами мысли в привычные слова. — Среди нас нет равнодушных. Это факт. Я имею в виду, равнодушных к собственному деактиву. Кассетник согласно кивнул. — Среди нас нет смирившихся или готовых на этот шаг в обозримом будущем. Если раньше и появлялись такие боты, то они… —…либо уходили в город, — нетерпеливо перебил его Бластер, — либо просто исчезали. — Верно, — подтвердил его слова Джазз. — Я долго обдумывал существующую систему ценностей. И, скажу прямо, мне всё это не нравится. Я больше не уверен, что принятый парнями за аксиому девиз "мы сражаемся, чтобы выжить" имеет здесь тот же смысл, что и в реальной жизни. Так как Бластер перебивать и высказывать свои мысли не спешил, гонщику пришлось продолжать. — Я, в общем, толкую о том, что мы здесь далеко не в выигрыше. Бластер нахмурился. — Хочешь сказать, что следует сдаться… стать переписанным? — Нет, — жёстко отверг предложенный вариант гонщик. — Это не выход. Точнее, это ошибочный выход. Тоже проигрышный. — Тогда что? — Не знаю, — на этот раз вскочил уже Джазз, нервно меряя шагами тесную кварту. — Каждый раз мне кажется, что ответ, а следовательно, и выход, лежат где-то совсем рядом, на самой поверхности. Я не верю, что решение кроется за какой-нибудь секретной дверью оперцентра или в зашифрованном файле! Это не материальный мир, Бластер, а мы не актив! Какой смысл заставлять умирать снова и снова, если потом всё равно все оживают/встают и каждому предоставляется ещё один шанс? И так до бесконечности! Где логика? — Может быть логика в том, что мы должны решить какую-то задачу? — Бластер смотрел вопросительно. — Я тоже думал. Много раз. Но я не понимаю её условий. А как решать уравнение, если все его составляющие — неизвестные? — Думаешь, все? — не поверил Джазз, наконец останавливаясь возле окна и выглядывая на улицу. Там на спортивной площадке мирно играли в логанг автоботы. — Что, за всё это время никто, ни единый трансформер так и не сумел отсюда выбраться? Не верю. — Почему? — сзади к нему подошёл кассетник и тоже посмотрел наружу, наблюдая как товарищи перекидывают друг другу игральный мяч. — Если бы никто и никогда не разгадывал тайну этого места, оно давным-давно бы лопнуло, — серебристые губы сжались в упрямую линию. — Здесь были выигравшие, Бластер. Выигравшие и выбравшиеся наружу. Их не могло не быть. — Хочешь стать следующим? — понимающе усмехнулся Бластер. Джазз долго молчал, прежде чем дать подчёркнуто бесстрастный ответ: — Хочу. Их взгляды встретились в мягко-мерцающем стеклопласте экрана: два упёртых болта, рискнувших бросить вызов вечности. Дважды. — Ты для себя стараешься или… — Бластер не стал продолжать, да и смысла не было. Джазз понял всё без слов. — Сам не знаю, — гонщик забавно повёл локаторами, будто прислушиваясь к чему-то. — Но чувствую, что мы в одинаковом положении. Искрой чувствую. А вот объяснить пока не могу. Бластер никак не прокомментировал, только понимающе кивнул. — Пойдёшь к нему? — Пойду. Хочешь со мной? — Нет, — кассетник весело фыркнул, кивая на лежащий на столе инфоноситель. — Мне тут подарок прибыл, если ты не забыл. Изучить следует. Настаивать Джазз не стал. У каждого свои приоритеты. И мешать Бластеру определяться, что для него важнее, он не стал бы и при более серьёзных обстоятельствах. А уж поход в гости, тем более не к самому гостеприимному меха, важной причиной считаться никак не мог. *** Ещё издалека гонщик заметил на крыльце Рэтчета. Полускрытый в тени, отбрасываемой фонарями, освещающими узкую мощённую дорожку, медик не шевельнулся даже тогда, когда подкативший к выщербленным от времени ступеням Джазз трансформировался. Ситуация изначально выглядела нестандартной; до сих пор медбот отказывался покидать привычные стены. А потому, как только его супинаторы коснулись отполированных плит, Джазз широко улыбнулся, шагнув навстречу. И пусть в этот момент фейсплейт Рэтчета отражал все сомнения владельца, будто тот до сих пор никак не мог поверить, что делает это по своей воле, но главное было достигнуто — Рэтчет его ждал! — Приятно тебя видеть, — поприветствовал гонщик единственного обитателя клиники, озорно бликанув визором. — Любуешься видами? — Ты опоздал, — ровным голосом сообщили ему. Джазз сверился с хронометром и удивлённо вскинул голову. — Я приехал вовремя. — Опоздал, — строго повторил Рэтчет, но уголок его губ предательски дрогнул. — Я дожидаюсь тебя уже два джоора. С одной стороны, Джазз чувствовал небывалый подъём: его наконец-то приняли! Но с другой стороны его сейчас необоснованно обвиняли. Ответить? Обозначить хотя бы собственное отрицание или пропустить? Нет, игнорировать нельзя. Рэтчет никогда не говорил просто так, следовательно, от него ждали реакции. — А тебе не кажется, что прежде чем начинать меня ждать, стоит хотя бы сообщить об этом? — проворчал Джазз, поднимаясь к медботу. Неожиданно пришло понимание: его не оттолкнут и не отчитают, если он нарушит чужие личные границы. Желание проверить собственную догадку превысило любую логичную разумность. Он оказался слишком близко так неожиданно, что голубые окуляры успели только незначительно расшириться, когда серебристые манипуляторы уже крепко обнимали широкие красные плечи. Приподняв голову, и потянувшись вверх, Джазз шепнул на белый аудиодатчик: — Но я рад. Рэтчет поперхнулся заготовленной репликой, знакомо смутился, пытаясь отступить, но налетая спиной на стену. Джазз больше не двигался, не убирал ладоней с его плеч, но и ближе не совался. Соблюдал пусть ничтожную, но дистанцию. И ещё молчал, очень выдержанно и серьёзно. — Джазз? — тихий, без ворчливых ноток голос Рэтчета звучал на удивление музыкальным и даже бархатистым баритоном. — Ты хранишь столько секретов, — вместо ответа на вопрос сообщил ему гонщик, чуть склонив голову набок. Без сомнения, его взгляд сейчас внимательно изучал коренастый, мощный, но такой грубоватый корпус перед собой. — Но почему-то совершенно не делишься этим. — Кхм… Рэтчет смотрел в сторону, но больше не отстранялся и сбежать не пытался. — У меня как будто пробел в этом, — неожиданно сообщил он. — Я имею в виду, в коммуникационных связях. — Я понял. Взгляд Рэтчета блуждал по светлой полосе освещённого городского проспекта вдали, а пальцы то и дело мелко подрагивали. — Я пытался поначалу завязать знакомства. Правда… Хотел узнать где я, зачем здесь, правила этого места. Я всего лишь хотел порядка, — на этом моменте его голос упал до пределов слышимости. — Хотел понять, в чём я могу быть полезен. — Тебе обязательно быть кому-то полезным? — Джазз сократил разделявшую их дистанцию совсем незначительно, скорее переместив свой вес с одной ноги на другую. Он спрашивал разрешение на вторжение, на более близкий контакт. Возражений не последовало, и он прижался тёплым боком к манипулятору медбота. — Или ты вкладываешь в значение слова "полезен" сугубо своё понимание? Рэтчет повернул голову в его сторону, но перебивать не стал. Слушал. — Ты мог бы много где быть полезным, — продолжая развивать свою мысль дальше, гонщик легонько массировал предплечье старого меха. — Ты был медиком в прошлом, так что должен хорошо шарить в технике. В таких спецах всегда недостаток. Ещё ты мог бы прекрасно помогать в раздаточной или на складе. Или приглядывать за порядком и координировать группы. — Для этого у вас есть Бластер. — Да, у нас есть Бластер, — улыбнулся Джазз, шутливо заглядывая в лицевую Рэтчета. — Бессменный заведующий рубкой связи, которого больше волнует, кто пишет популярную музыку круче, чем он, а также молчащая дольше джоора общая радиоволна по комплексу. Иногда мне кажется, что если бы он не перезаряжался во время отбоя как все остальные, то музыка и вовсе не смолкала на базе. — Разве тебе не нравятся хиты? — теперь улыбался и Рэтчет. — Я успел заметить, как ты тихо мурлыкаешь разные песни, когда помогаешь с уборкой. Я не знаток, конечно, но то, что у тебя исключительный слух и память, мне видно. И твои локаторы, — его манипулятор поднялся, и палец в красной броне мягко постучал Джазза по "уху". — Весьма специфичное оборудование. Так что не бубни мне тут; вы с Бластером приятели — ставлю на это куб энергона, что ты притащил мне сегодня в сабспейсе. Джазз рассмеялся. — В таком случае они оба твои, — с этими словами он протянул Рэтчету лёгкое топливо особой фильтрации, настоенное на окислах. Практически лакомство, учитывая их положение. — В таком случае я угощаю, — и Рэтчет вернул один из кубов обратно Джаззу. — Что ж, тогда рискну предложить небольшую прогулку до смотровой. Оттуда открывается чудесный вид на город, и это единственное место, где мы гарантированно обойдёмся без толкучки. — Выманиваешь? — Рэтчет задумчиво посмотрел на звёздное небо, потом на своего спутника и неожиданно кивнул. — Пошли. Может ты и прав в чём-то. Заодно поговорим. Ты ведь уже давно вызываешь меня на откровенный разговор. Что ж, время, как и настроение, сейчас более чем располагают. Впервые Джазз никуда не спешил. Он легко подстроился под неторопливый шаг медбота, внимательно слушая, как тот рассказывает про самые первые джооры в этом мире. Про то, как его нашли, как привели в Убежище, как события развивались дальше. Рэтчет оказался отличным рассказчиком: спокойным, выдержанным и скрупулёзным. И это неприятно контрастировало с его же словами, которыми он описывал самого себя, но только что "пробудившегося" и ничего непонимающего. Замкнутый, дёрганный — тот Рэтчет попросту не мог оставаться на одном месте, он как будто всё время кого-то искал: приставал к меха со странными расспросами, пугая их и, сам того не осознавая, настраивая против себя. Прошло совсем немного времени, а его уже обходили стороной. На фоне неомрачённых глобальными проблемами местных он казался нелепым, нелогичным и слишком беспокойным. Что ж, Джазз ошибался, впрочем, как и все остальные. Это не Рэтчет отверг общество, это общество его не приняло, а он всего лишь покорился чужому решению. Растерянный, переполненный страхами и предчувствиями, и такой беззащитно-искренний в своём неутолимом горе. Джазз бросил на медбота осторожный взгляд. Неужели, он потерял соузника? То чувство, когда окружающий мир разбивается вдребезги и всё, что ранее казалось дорогим и важным, в один миг рассыпается в серый тлен у тебя под супинаторами? Когда ты готов на любые безумства, риск, обман, воровство и предательство, лишь бы вернуть часть своей Искры обратно. Что угодно — ради того, чтобы почувствовать свою половинку рядом. Ощутить привычное тепло, втянуть рецепторами знакомый запах, услышать дежурный вздох вентиляции. Какая же у него крепкая и мощная привязка, что даже деактив остался перед ней бессилен… Но там, в тесной кварте, Рэтчет был так искренен, когда говорил о лишениях медиков! Никакого лицемерия, только боль от въевшегося во всё его естество одиночества. Значит, всё-таки неразделённая любовь. Глубокая, отчаянная и настолько же безответная. Знал ли тот, второй, об испытываемых к нему чувствах? Подозревал ли? Конечно, нет. Эти упрямые губы никогда не произнесли бы опрометчивых слов, не выдали тайны и не создали неудобной ситуации. Молчаливая поддержка и тихое обожание на расстоянии. А скорее всего на приличной дистанции, чтобы никто и никогда не заподозрил его в порочной симпатии. А старый медик тем временем всё говорил и говорил, выплёскивая то, что так долго копилось на Искре. Он целеустремлённо шагал вперёд, не обращая никакого внимания ни на Джазза, ни на выбранный маршрут. Его наконец-то прорвало, словно подтопленную плотину. Сомнения, надежды, размышления — он щедро делился эмоциями. Он ругался сам с собой, спорил, возражал, сомневался, а потом хмурил надлинзовые щитки или иступлённо кивал на свои же слова. Джаззу хотелось дотронуться до него, согреть и ободрить, бережно укутав энергополями, дать пусть короткую, но необходимую передышку издёрганной Искре. Но он чувствовал отчуждённость в мятежном взгляде, подмечал отстранённость в каждом порывистом жесте, и не решался нарушить границу. Ведь Рэтчету был нужен не он, а кто-то оттуда, затерянный за чертой обрубленной памяти, далёкий, недосягаемый, но всё равно такой важный. Так вот с чем медик категорически не согласился, когда его Искра в реальном мире дала последний пульс! Вот почему он бьётся здесь, как пойманная в силки органическая птица, отчего мечется, словно раненый зверь! Для него это место не просто клетка, не банальное ограничение свободы, а чудовищная гигантская плавильня всех надежд и стремлений. Впервые Джаззу стало неуютно. Свежий ветер больше не казался сладким; звёздная пыль на небе не ласкала взор; а уютные мирные звуки не внушали чувства защищённости. Он смотрел на Рэтчета и понимал как никогда, что полон не только решительности, но и ненависти. Он отыщет этот шлаков выход! Не для себя, — ему уже давно ничего не нужно, — а для Рэтчета. Для того, кто действительно достоин лучшего.