статус отношений: постоянно выясняю

— Мне кажется или Грейнджер действительно поедает тебя глазами вместо того, чтобы обратить внимание на свой ужин? — презрительно спрашивает Пэнс, ревниво переводя взгляд с Драко на гриффиндорский стол. Малфой насмешливо улыбается и неопределенно ведет плечом; ревность Паркинсона приходится своеобразной кувалдой — еще чуть-чуть, и Драко найдут мертвой в подземелье, установив причиной смерти удар тупым предметом по голове. Кто же знал, что "я больше не хочу тебя, Пэнс, и ты же не думал, что я люблю тебя, правда?" не покажется Паркинсону категоричным нет; ей-богу, думает Драко, оставь себе хоть немного достоинства, идиот. Драко, конечно, та еще собственница, но сама никому принадлежать не намерена. Кто дал право этому не слишком сообразительному герою-любовнику считать её своей? Глупости, да и только. — Мне кажется или ты действительно думаешь, что твоя ревность будет уместной в контексте нашего расставания? — холодно осаждает Драко, даже не смотря на Пэнса. — Отвали ты уже, Паркинсон. Она устало закатывает глаза и поднимается из-за стола, слегка задевая Пэнса локтем, извиняться даже не думает. Путь до выхода из Большого зала оказывается достаточно длинным, чтобы по пути бросить взгляд на Грейнджера, чересчур привлекательного в этой с закатанными рукавами рубашке, расстегнутой на пару верхних пуговиц, увидеть, как он хитро подмигивает ей, тут же концентрируя свое внимание на рыжеволосой Уизли, и глупо улыбнуться непонятно чему, стараясь замаскировать радость под насмешку. Ну куда тебя занесло, Малфой?

***

— Ты выглядишь чертовски притягательно, когда стараешься не обращать на меня внимание, — мурлычет Герман, утыкаясь носом в её шею и оставляя один за другим вереницу невесомых поцелуев; и откуда у грязнокровки такая чистая, концентрированная нежность в каждом жесте? Драко улыбается, запускает пальцы в его волосы и чуть оттягивает, наблюдая за тем, как он недовольно жмурится в ответ на такую дерзость. Грейнджер похож на кота: такой же мягкий, хитрый и до безобразия уютный; у Малфой не было и шанса устоять. Она и сама не знает, как так вышло, если честно. Спроси у неё, в какой момент уверенность в недостойности маглорожденных пеплом осела на её убеждениях, и она не ответит; поинтересуйся, когда зазнайка-Грейнджер стал вызывать неподдельный интерес вместо жгучего раздражения, и она пожмет плечами; попробуй узнать, как она докатилась до такой жизни, и она швырнет в тебя Круциатусом не задумываясь, потому что, пусть она и выдохлась, как истинная слизеринка, стервозности в ней по-прежнему предостаточно. Драко, может, и разочаровалась бы в себе, если бы прежде не разочаровалась в жизни. Какой смысл в чистоте крови, если единственное, что она дает, — это пустое бахвальство и никаких реальных заслуг? Малфой устала чувствовать себя жалкой в своем высокомерии; заносчивость стала ей крепостью, которую пришлось разбирать на кирпичики принципов, впоследствии за ненадобностью выброшенных на свалку. Возраст, черт бы его побрал; быть холодной сукой значительно проще, чем ощущать собственную незначительность. Разбирать себя по кусочкам и отстраивать заново в личность, лишенную глупых предрассудков и нелепых амбиций, безумно сложно, и Малфой еле справляется с грузом неоправданных ожиданий. — А ты не слишком скрываешься, я смотрю, — с укором произносит она, выворачиваясь из его объятий и отползая на край кровати. — Паркинсон заметил, что я для тебя гораздо аппетитнее ужина. — Жареная картошка ни в какое сравнение не идет даже с ароматом твоих волос, и это при условии, что я люблю жареную картошку, — Герман пожимает плечами и тянет её обратно к себе. Когда-то он не мог себе и вообразить, что Малфой способна на что-то кроме мерзких оскорблений и необыкновенной тяги самоутвердиться за счет других, он считал её самовлюбленной, поверхностной и эгоистичной дурой, которая видит в людях исключительно средства для достижения собственных целей, а теперь, надо же, он дарит ей теплоту в каждом новом взгляде и срывает букеты улыбок с ровного контура её губ. Старые обиды растоптаны громоздкими башмаками изменений; людям нужны вторые шансы, они действительно способны их оправдать. Драко смеется, оказываясь в ловушке сильных рук, и ей не то чтобы хочется выбираться. Обнимать Грейнджера кажется настолько правильным, словно она шла к этому всю жизнь. Кто знал, что она найдет недостающую часть себя в этом несносном гриффиндорце? Герман всё еще держит её в своих объятиях, когда достает палочку и легким мановением притягивает со стола два бокала, наполненных насыщенно-бордовой жидкостью. — Это вино, магловский алкоголь, — поучительным тоном произносит Грейнджер, позволяя Драко сесть напротив и протягивая ей бокал, — его делают из винограда, конкретно это — из урожая Мерло семьдесят четвертого года. Считается, что чем старше вино, тем вкуснее его букет. В запахе вина для Малфой смешиваются ароматы виноградных полей на западе Италии и улыбки Германа, стойкая ассоциация возникает мгновенно. Она думает: "черт тебя дери, Грейнджер, какой же ты удивительный", но говорит: — Ну ты и зануда, Грейнджер. Он улыбается и соприкасается своим бокалом с её; слабый звон стекла становится первым звоночком того, что вместе с ответной улыбкой она беззаветно отдала Герману свое доверие, для неё это даже важнее, чем сердце. Драко делает первый глоток. Вино мягким привкусом ягод и пряностей скатывается по горлу, оставляя за собой след осторожной романтики. Этот яркий вкус, пожалуй, лучше любого огненного виски. — Должна признать, маглы знают толк в алкоголе. Они как будто смешали виноград с солнечным светом и твоей нежностью, — Малфой поднимает взгляд на Германа и понимает, что он смотрит на неё не отрываясь. Она хочет было спросить, в чем дело, но он вдруг отставляет бокал в сторону, приближается к ней и целует. Винные поцелуи, нужно сказать, куда лучше сладких, Драко убеждается в этом на собственном опыте. Она выпускает полупустой бокал из рук, откидываясь на подушки и притягивая к себе Грейнджера, и Выручай-комната наполняется страстью так же быстро, как стремительно пропитываются вином белые простыни; багряное пятно расползается все шире и шире, но им нет дела. — Я влюблен в тебя, — сбивчиво шепчет Грейнджер ей на ухо. И Малфой готова поклясться, что не сдаться под напором такой безапеляционной искренности — просто-напросто нереально.