Безжалостно Время

Метемпсихология в переводе с древнегреческого означает наука о переселении душ. Родоначальником этой науки считается философ Левкипп, живший в Афинах в первой половине IV в. до н.э. Он первым стал всерьёз задумываться над теорией метемпсихоза. Также он был первым, кто начал размышлять над механизмами мнемы. Достоверно известно, что он сам был мнемоником… Первая учебная неделя подходила к концу. Жизнь в общежитии бурлила с самого раннего утра. Жаворонки мстили совам, а нормальные люди страдали. Первокурсники много суетились, боясь опоздать на первую пару, старшие флегматично провожали их понимающими и сочувствующими взглядами. В туалеты выстроились целые очереди, а Сева из 305-й комнаты опять невозмутимо ссал в окно. Девушки спешили накраситься и приодеться, парни спешили поскорее набить брюхо, лучше всего, чужими продуктами. Старичок-комендант старался как можно быстрее подняться на третий этаж к ссущему Севе, но лестница упорно ему мешала. Я собирала свою сумку, складывала в неё нужные тетради и учебники, вспоминая попутно сегодняшнее расписание, и всеми силами старалась выкинуть из головы вчерашнюю лекцию Неизвестного. Его хрипловатый от старости голос уже успел надоесть. Впрочем, как и его внучатый племянник, не желающий отлипать от меня ни на минуту, постоянно таскающий меня с собой даже против моей воли, слишком сильно напоминающий мне Джона и слишком хорошо на этом играющий. Но метка у него была другая… — Ну почему сегодня опять к восьми утра? — На моё плечо легла подозрительно знакомая рука. Как говорится, вспомнишь г… солнце, вот и лучик. — Пашенька, что ты тут делаешь? — спросила я максимально ласковым голосом, продолжая пересчитывать оставшиеся чистые тетради. — К тебе по дороге заскочил, как всегда. А что? — В ответ на мою наигранную нежность, Павел решил прикинуться максимально тупым идиотом. И как натурально получилось то! — Боюсь даже предположить, куда ты собрался. — Закончив с сумкой, я вывернулась из-под руки одногруппника и подошла к единственному в комнате шкафу, попутно раздеваясь и прикидывая, насколько моя футболка с Гаечкой грязная и можно ли сходить в ней ещё раз. — Конечно же, в универ, глупенькая моя, — елейным голосом протянул он, будто объясняя самую простую вещь умственно отсталой… И развалившись при этом на моей кровати, как царь всея Руси. Почему в шкафу такой бардак? Что тут делает майка с красным черепом, принадлежащая парню из соседнего блока? А это его розовые семейники? Почему розовые?! И куда делся мой шёлковый платок и то удобное хлопковое платье с золотой вышивкой? Куда, в конце-то концов, делась Индра? Ах да, это ж было в седьмой жизни. Мнема — это память о прошлых жизнях. Человека, который помнит одну или более прошлых жизней, называют мнемоником. Например, Левкипп помнил три предыдущие жизни, и на основе своей памяти строил свои теории о перерождениях. На сегодняшний день известно, что мнемониками являются не более пяти процентов населения Земли. Даже в этой большой аудитории, где, на минуточку, около двухсот человек, я насчитал только шесть мнемоников… Дверь противно скрипнула, вырывая меня из коктейля воспоминаний. По телу пробежалась толпа мурашек. — Доброе, Паш, — поздоровалась моя соседка, видимо, вернувшаяся из туалета, попутно охреневая от того, как невозмутимо я снимаю домашние адидасовские треники при одногруппнике. Хотя она могла бы уже привыкнуть, как привыкла к ссущему в окно Севе. — И поэтому ты вернулся в общагу, хотя ночевал у своего деда в пяти минутах от универа, — заключила я, снимая домашнюю футболку с уродливо кривым Симбой. Обожаю её. — Да, — ответил он, с довольной улыбкой рассматривая мою голую спину. И почему, собственно, не полюбоваться, если девушка сама пред тобой раздевается? Чем бы дитя ни тешилось… — Ты дебил. — Я достала из шкафа злополучные розовые семейники с майкой и протянула соседке. Та, сильно покраснев и опустив голову, протянула руку к чужим вещам. И в этот самый момент на меня вдруг снизошло осознание. Моя соседка, Катя, трахалась с хозяином розовых семейников. В нашей комнате. У нас только одна двухярусная кровать. — Вы ведь не на втором ярусе развлекались? — спросила я, наблюдая как её лицо мгновенно меняет цвет с ярко-красного на мертвенно-белый. Её рука дернулась в сторону злополучных семейников, из-за чего я тут же спрятала их за спину. — У-успокойся, пожай-алуста, — дрожащим от нарастающей паники голосом начала лепетать Катя, после чего сразу же затароторила на невероятной скорости. — Я сразу же поменяла постельное белье, я всё убрала, никаких следов, отдай, я передам, всё в порядке, правда, тебе не о чем беспокоиться… Куда ты?! Я вышла в коридор, даже не пытаясь слушать её объяснения. Подняв чертовы семейники высоко над головой, я набрала воздуха в грудь и громко крикнула. — Рассол! — Почти все студенты сразу же затихли, заинтересованные происходящим и розовыми труселями. — Ещё раз увижу твои трусы в нашей комнате, натяну их тебе на морду и заеду пяткой по причинному месту! Вполне закономерно после моего громогласного заявления по всему этажу разнесся громкий смех десятков студентов. Расул, прозванный «Рассолом» не только за имя, но и за пристрастие к этому великолепному напитку, особенно по утрам, уже на полной скорости продирался ко мне сквозь толпу ржущих ребят с выражением искреннего гнева на лице. Подойдя вплотную, он резко вырвал из моей руки свои вещи, сжимая при этом свободную руку в кулак. — Ты! — гневно пропыхтел он, пуча глаза и раздувая ноздри, как бык на корриде. Ах да, он же ненавидит эту кличку. — Клевые семейники, где купил? Хочу себе такие же, — подал голос Паша, успевший встать с моей кровати и прислониться к дверному косяку, привлекая внимание вспыльчивого татарина к себе. Расул был весьма габаритным парнем, на чем часто пытался выехать. Запугивал своих жертв и соперников размерами, как дикий хищник. Но Паша в габаритах ему не уступал, и вел себя более чем уверено. К тому же в людном месте избивать девушку ему никто бы не позволил, кто-нибудь обязательно бы за меня заступился. Он был явно в проигрышном положении, поэтому побуравив гневным взглядом меня и Пашу ещё немного, развернулся и ушел в свою комнату. — Терпеть не могу таких людей, — вдруг вырвалось у меня. — Сколько себя помню, такие ублюдки ничего хорошего не делали. — Зачем же тогда его злить? — спросил Паша, заходя обратно в мою комнату. Пройдя мимо забившейся в углу рыдающей Кати, он опять завалился на мою кровать, растянувшись во весь свой немаленький рост. — А нечего было на моей кровати трахаться, — пожимая плечами, ответила я. — И трогать мою соседку тоже не надо было. — А, уже слышала, что он девушек принуждает, да? — заинтересованно произнес Паша с интонацией прирожденной старухи-сплетницы. Катя продолжала тихонечко завывать в углу. — Слухами земля полнится, — процитировала я всем известную поговорку, ещё раз сверяя содержимое моей сумки с расписанием. БАБАХ! — … Твою мать, — пронеслось флегматично по вмиг затихшему этажу. После секундной тишины все опять начали смеяться в полный голос. В нашей же комнате царствовало молчание. Катя наконец соизволила вылезти из угла и начала собираться на пары, даже не пытаясь вытирать всё ещё стекающие по щекам слёзы. Внезапно пришло осознание, что я могла быть такой же забитой, если бы не мнема. — Не извиняйся перед ним, только спровоцируешь этим. Лучше избегай, пока я буду мозолить ему глаза. — Ты чего задумала? — обеспокоенно спросил Паша, подрываясь с кровати. — Даже думать о таком не смей. — Зачем тебе это? Самолюбие потешить? — зло процедила сквозь зубы Катя. Всё её отчаяние перешло в ярость. В ярость ко мне, как к главному виновнику сего происшествия. — Вау, и как ты угадала? Именно для этого, ты права. Нет ничего лучше для самолюбия, чем добротное избиение злым татарским бугаем, — ответила я ей, натянув самую искреннюю улыбку, на которую вообще способна. — Ой, дура, — протянул Паша, качая головой. — Чего расселся на моей кровати? Тапки в руки и бегом, — скомандовала я, застегивая единственную, и от того любимую черную олимпийку. Павел нехотя встал с моего опороченного лежбища и двинулся к выходу. Я двинулась следом за ним, бодро шагая по коридору в сторону лестницы. Существование мнемоников стало основным аргументом в поддержку теории метемпсихоза. Они же являются единственным источником информации о метемпсихозе, которым мы располагаем. Вторым, но не менее значимым аргументом стали нательные метки, имеющиеся у каждого человека. Абсолютно все мнемоники утверждают, что во всех жизнях у них всегда одинаковые метки. Истории неизвестно случаев, когда у мнемоника были разные метки в разных жизнях. Левкипп называл их «фолис этор» — метка духа. Он считал, так проявляет себя человеческая душа, пытаясь найти свою вторую половину… — Что с тобой сегодня? — слегка обеспокоенно спросил Паша, когда мы остановились перед пешеходным переходом, ожидая зеленого человечка. — Утром была раздраженная, сейчас как будто улетела куда-то. Похоже, он что-то рассказывал мне по дороге сюда, но я, углубившись в свои мысли и воспоминания, совершенно его не слушала. Голос Александра Григорьевича всё ещё скребся на периферии сознания, не желая выпускать меня из своего уютного хриплого плена. Я бы поняла, если бы вспоминала, например, третью жизнь, но почему вчерашняя лекция? — Ещё и Рассола разозлила, — продолжал причитать Паша. — Вот зачем ты это сделала? Ведь явно не из-за своей кровати. — Если слухи правдивы, то он насильник, и место ему в тюрьме. — Поэтому и не надо его злить! Вдруг он что-то с тобой сделает, что тогда? — сокрушался Павел, размахивая руками от бессилия. — Ничего страшного, мне не привыкать. — Что? В смысле, не привыкать? — Голос у Паши резко сел. — Я ж из детдома. Там постоянно приходилось с мальчишками драться, со счета уже сбилась, сколько раз они мне кости ломали. В общем, забей. — Забить? Ты издеваешься что ли? — возмутился он, не сдвигаясь с места, даже не смотря на загоревшийся зеленый. — Мою лучшую подругу избивали в детстве, а ты говоришь мне забить! — Ух ты! Как быстро я перешла в разряд лучших друзей. Даже неделю не знакомы. И сколько ещё у тебя таких лучших друзяшек? — Только ты, — тихо проговорил Паша, явно обидевшись на мои слова. — Но, похоже, я ошибся. — И сколько ещё ты будешь дурака валять? — спросил Неизвестный, когда Паша подошел к его столу в конце семинара. — Не думай, что я тебе помогать буду. — А ты не думал, что я не валяю дурака? Я что, априори не могу быть серьёзен в выборе своего будущего? — достаточно громко ответил тот. — В каком месте ты серьёзен? Слушаешь вполуха, девушек отвлекаешь. Половину занятия с соседями проболтал. Серьёзные люди так себя не ведут. — Взгляд невероятно светлых серых глаз, всё ещё не замутненных старостью, вдруг перешел на меня. — Так ведь, милая? — Ты не ошибся, это я трусиха, — сказала я, протянув руку к его лицу и слегка прикоснувшись в качестве извинения. — И чего же Вы так боитесь, милая моя? — раздался за спиной Паши хриплый уютный голос, преследующий меня всё утро. — Блять! — Что, простите? — переспросил Неизвестный, заинтересованно выглядывая из-за массивного плеча своего внучатого племянника. — Вы меня напугали! Не делайте так больше, пожалуйста! — Не обращай внимания, дед. Просто она сегодня Рассола разозлила, вот и ходит теперь, оглядывается постоянно, — тут же придумал отговорку Паша. — Рассола? Это ты про Давлетшина Расула с третьего курса? — переспросил Неизвестный. Интересно, он всех своих учеников поименно помнит? Ещё и кличку запомнил. — Ты что, всех студентов поименно помнишь? — вслух произнес мои мысли Паша. — У меня очень хорошая память, — похвастался старичок, протягивая своему внуку его сумку. — В отличие от кое-кого. — О, спасибо. Кстати, насчет Рассола. Ты можешь его как-нибудь выкинуть из института? — Я же тебе говорил, что не буду тебе помогать. — Так это не мне, это же для девушек, которых он принуждает. А теперь вот на Маришку разозлился. Вдруг он с ней что-нибудь сделает? — Он точно со мной что-нибудь сделает, — поправила я одногруппника. — Он Вам угрожал? — Неизвестный обеспокоенно на меня посмотрел, сдвинув седые брови к переносице. — Ну что Вы, Александр Григорьевич, такие люди никогда не угрожают. Они сразу действуют. Думаю, к следующему нашему семинару я уже буду с парочкой переломов. — Это не допустимо! Вы же будете зачитывать доклад обо мне любимом. Вам ни в коем случае нельзя с переломами. — Ну так отчисли Расула! И тогда его не допустят на территорию института, — в отчаянии воскликнул Паша. — Пашенька, я не могу отчислить студента просто потому, что он мне не нравится. Но вот Давлетшин у меня на доп. сессии в этом году, и я вполне могу и во второй раз завалить его на пересдаче. Только вот пересдача его будет только на следующей неделе. — Не беспокойтесь, Александр Григорьевич, ничего со мной не случится. Ваш внук меня защитит, так ведь, Пашенька? — обворожительно улыбнувшись и прижавшись к сильной руке парня, пролепетала я. Глупо упускать такие возможности самозащиты. Всё-таки становиться калекой как-то не хочется. — К-конечно, я тебя защищу… Защитю… Эээ, как правильно-то? — Я Маришу защитю и Рассола победю, мда, — флегматично продекламировал Неизвестный, от чего Паша вмиг обиженно запыхтел похлеще Расула, а я засмеялась в полный голос. Подумать только, я так не смеялась с того самого дня в сером задымленном Лондоне, когда Джон кланялся в неуклюжих реверансах, приговаривая: «Как пожелаете, миледи…»

***

Индия, 4 года

Акил и Раджа из всех сил старались сохранять серьёзные лица, сражаясь на обычных палках как на блестящих острозаточенных мечах. Это была серьёзная дуэль, на кону стояла судьба всей страны, поражение было недопустимо. По крайней мере, мальчики хотели, чтобы именно так всё и выглядело, но корявые ветки старой ивы неизбежно портили величественность этого момента. Да и сдерживать улыбки с каждой минутой было всё сложнее. Трудно сдерживаться, когда слышишь заливистый детский смех, многократно отражающийся от высоких стен маленького дворика внутри королевского дворца. — Слышишь? Это наша сестра смеется над тобой, — грозно сверкая глазами, произнес Раджа, делая очередной выпад. — Нет, она смеется над твоими неуклюжими куриными ногами, — ответил Акил, мастерски парируя атаку своего младшего брата и переходя в контрнаступление. — Ошибаешься, Сарасвати меня любит, она не может надо мной смеяться! — выкрикнул тот, продолжая яростно махать своей палкой. — А вот и может! — А вот и не может! — А вот и может! — Не может! — Может! — Не может! — Дураки, — сказала я, щуря глаза от подступающих слёз, и вновь громко засмеялась, увидев, как вытянулись лица моих братьев. Они так и застыли на месте, с поднятыми в замахе палками. От этого я ещё сильнее засмеялась. — Похоже, моя дочь смеется над вами обоими, юные принцы, — подвела итог моя мама, нежно проводя рукой по моим темным густым волосам, заплетенным в простую косу и украшенным шёлковой лентой. На ее лице, как всегда, покоилась мягкая ласковая улыбка, а в глазах сияла чистая любовь. Она всегда была добра к братьям, несмотря на то, что сильно завидовала их матери, родившей царю двух здоровых мальчиков, один из которых ещё и обласкан богами, а сама смогла родить только одну девочку. — Сарасвати слишком умна для трёх лет, — обиженно произнес Раджа. — Да, ты в три года был куда глупее, — согласился Акил, не удержавшись от подколки. Младший брат мрачно посмотрел на него исподлобья, всем своим видом обещая скорую расправу, на что старший ответил торжествующей улыбкой. — Ваши Высочества, не пора ли вам на занятия? — осторожно произнес один из слуг, напоминая принцам о времени. — Ой, и правда, старый Динеш опять будет гундеть про то, какой я рассеянный и ненадежный, — в очередной раз пожаловался Раджа, с несчастным видом прокручивая в руках свою палку. — Что поделать, раз это правда? Тебе уже шесть лет, а ты всё ещё меня не догнал, — с видом мудрого старца изрек Акил, на что Раджа бросил на него полный негодования взгляд. — А тебе уже семь! Как я могу тебя догнать, если у нас целый год разницы? — Брат Акил умный, брат Раджа сильный, — вставила и я свое слово, не желая допускать ссоры мальчиков. — Наверное, ты права, сестренка, мне просто не даются все эти скучные книжки, — признал Раджа, тепло мне улыбнувшись. — Зато дерусь я как лев! — Пошли уже заниматься, котенок, — позвал его Акил, направившись в свои покои. — Сам ты котенок, а я лев! — Котенок! — крикнула я в след братьям и снова громко засмеялась, увидев, как второй принц скорчил грустную мордочку. Мой смех резко оборвался, когда я почувствовала что-то странное, будто что-то глубоко внутри меня просыпается после долгого сна. В глазах потемнело, по спине пробежался холодок, волна мурашек прошлась по всему моему маленькому телу. — Двадцать два… Мой голос прозвучал тихо, но уверенно. Вдруг пришло осознание, что это число очень значимо. Это моё число. Теперь я точно знаю, я такая же, как и Раджа, обласканная богами, помнящая. Братья остановились, не дойдя до двери пары шагов. Все в зале будто окаменели на несколько секунд. Из звуков осталось лишь журчание воды в фонтанчике за моей спиной. — Что ты сказала? — обернувшись, переспросил Раджа. В наступившей вдруг тишине его испуганно-взволнованный голос был подобен грому. — Двадцать два, — повторила я чуть громче, чтобы все услышали. Мать заметно дернулась всем телом, а на её глаза легла тень страха. Её лицо стало похоже на безжизненную маску. Вдруг стало страшно. Почему мама испугалась моего числа? Как братья и отец воспримут это? Как люди воспринимали мою память в других жизнях? Почему мне так страшно, услышать хоть одно слово? Что мне делать? Мне страшно, очень-очень страшно. Кто-нибудь, помогите! — Сестра тоже обласкана богами? — чуть слышно произнес Акил. Его глаза выражали лишь искреннее удивление и никакого страха. — Удивительно… — выдохнул Раджа, растягивая губы в благоговейной улыбке. Мгновение спустя он сорвался с места, подбежал ко мне и крепко обнял. Я такая же, как и брат, мы оба помним. Он меня точно примет. — Надо срочно сказать отцу, — строго сказал Акил, быстрым шагом направившись в сторону отцовского кабинета. — Похоже, занятия на сегодня отменяются. У нас есть повод для знатного пира. Не бойся, я всё тебе расскажу об этом, так что можешь поло… — Я всё знаю, — перебила я Раджу, сбивая весь его энтузиазм. — Я уже всё знаю, не нужно ничего мне объяснять. Просто будь рядом, когда я вспомню первую жизнь. — Я буду рядом, обязательно, — прошептал брат мне в волосы, вновь заключая моё маленькое тело в нежные объятья. И в этих объятиях было тепло и уютно, а мой страх без следа растворился.

***

— Ты опять куда-то улетела, — тихо произнес Паша, в очередной раз выводя меня из транса. Мы сидели в средних размеров аудитории, вместе с ещё тремя группами, слушая лекцию по истории метепсихологии. Вела её женщина средних лет, в затемненных очках с толстыми линзами, и с явным излишним весом. Её темный пиджак со странными коричневыми цветами еле сходился на животе, что придавало всему её виду нелепости, но лекцию она читала достаточно хорошо. По крайней мере, интереснее, чем АЭС свою культурологию. В отличие от Неизвестного, который в первой лекции прошелся по истории этой науки лишь поверхностно, эта женщина детально разбирала каждый аспект, конечно же, начав с грека Левкиппа. Начала она с описания его жизни, по полочкам раскладывая, как именно он пришел к своей теории. Жаль, что я всё это прослушала, надо будет потом у Паши попросить конспект. — Угу, как и всегда. Я думала, ты уже привык, — ответила я, пытаясь как можно незаметнее потянуться. — Я-то привык, но сейчас ты впервые улыбалась при этом. Вспомнила что-то хорошее? — Да, очень хорошее. — Я только сейчас заметила, что всё это время улыбка не слезала с моего лица. — Я вам не мешаю? — грозно спросила преподавательница, сверля нас с Пашей своим свирепым взглядом. — Нет, что Вы! Вы нам нисколечко не мешаете, пожалуйста, продолжайте, — изображая снисходительность, произнес Паша, вызывая улыбки и смех у однокашников. — Спасибо за разрешение, Гаврилов, — буркнула она, явно сдерживаясь из последних сил, чтобы не заорать, как самые противные учительницы в большинстве российских школ. — Удивительно, что она тебе такое спускает, — прошептала я, чтобы вновь не привлекать внимание Марины Владимировны. — Да она просто не хочет ссориться с внуком Неизвестного, — уверенно ответил Паша, всем своим видом говоря «Да, детка, посмотри, насколько я крут!». — Ну так не интересно, — пробубнила я, обиженно надувая губы словно маленький ребенок. — Вот если бы она испытывала к тебе особую страсть… — Не продолжай! — оборвал меня парень, не желая слушать подобные бредни. Но так это звучало ещё более жутко. Иногда недосказанность пугает больше, чем любые слова. — Ну как хочешь, — хитро прищурившись, ответила я. — Ыхым! — громко прокряхтела преподавательница, привлекая наше внимание и одновременно призывая к тишине. — Простите, — тихо и тоненько пролепетала девочка с первого ряда. Та самая, что извинялась перед Неизвестным на первом семинаре. И опять она слишком поздно осознала, что привлекла к себе внимание совершенно ненужным извинением. И опять уткнулась лицом в ладони, пряча красное от стыда лицо. — Прощаю, — вытянув в удивлении пухлое лицо, ответила Марина Владимировна. Студенты почти одновременно рассмеялись, кто-то откровенно ржал в голос, как конь на ипподроме, а девочка ещё сильнее вжала голову в плечи. — Так, хватит, успокойтесь. У нас впереди ещё непаханое поле, надо успеть освоить весь материал, у вас потом ещё курсовая будет. Студенты дружно затянули разочарованное «Ууууу», выражая свой протест против курсовой и всего, что с ней связано. Марина Владимировна ещё раз громко прокашлялась, призывая студентов к тишине, и продолжила лекцию с того же места, где остановилась.