Безжалостно Время

Индия, 4 года

Сквозь сон я почувствовала, как что-то давит мне на ноги чуть выше колен. Почувствовала мягкий шёлк наволочки на своем лице. И давление. Попыталась сделать глубокий вдох, но воздуха не было. Кто-то с силой давил подушкой мне на лицо, скорее всего, желая задушить. Попыталась оттолкнуть подушку руками, но мой убийца был явно сильнее меня. Попыталась закричать, но не издала ни звука. Ноги прижаты к кровати. Мне не вырваться. — Не сопротивляйся, — ласково шептал мне тихий голос, мамин голос. — Скоро всё закончится, ты больше не будешь служить Ашуре, я не позволю ему запятнать твою душу этими мерзкими видениями, которые он посылает «помнящим». Я спасу тебя. Меня душила мама. Мама убивала меня из-за моей памяти. Почему у меня такое чувство, словно такое уже было? Меня уже убивали матери в прошлых жизнях? Скорее всего, да. Из-за подушки ни вдохнуть, ни выдохнуть. Перед глазами плыли непонятные круги, голова кружилась, наволочка мокла от слёз. Мама продолжала что-то бормотать, словно в бреду, но я уже почти ничего не слышала. Я умирала. Опять. Не важно, попробую в следующей жизни. Может, вспоминать эту жизнь будет не так больно. Я не успела его встретить. Опять. Я даже не успела его вспомнить. Я совершенно одна. Опять. Опять… Вдох. Неожиданный поток воздуха свистел в лёгких и обжигал горло, глаза слезились, в ушах били набаты. Так звучала, чувствовалась жизнь. Жизнь, которой не позволили прерваться. Жизнь, которую хотела отобрать женщина, сама же мне её и подарившая. — Стража! — кричал серьёзно и строго мальчишеский голос. Скорее всего, Акил. — Как ты посмела поднять руку на нашу сестру?! — кричал Раджа, наставив на маму свой кинжал. Он был в ярости, ноздри его раздувались, руки дрожали от гнева, взгляд горел ненавистью. — Что тут происходит? — сильный мужской голос отразился от стен едва слышным эхом. — Отец, мы пришли, чтобы поиграть с сестрой, — начал объяснять Акил, стараясь скрыть дрожь и негодование в голосе, — Но когда зашли в её покои… — Отец, эта женщина пыталась убить Сарасвати! — кричал в гневе Раджа, все ещё направляя кинжал в лицо матери. — Я пыталась её спасти! — крикнула в ответ мама, смотря прямо в глаза младшему принцу. Я никогда не видела столько ненависти в её взгляде, сколько было сейчас. — Что ты можешь понять, дитя Ашуры! — Раджа мой сын, Прия! — крикнул ей в ответ отец. Мама застыла, словно камень. Отец ясно дал понять, что не отдаст своих детей даже богам. — Стража, схватить эту женщину и на рассвете казнить, — повелел отец подоспевшим, наконец, солдатам. Из глаз матери потекли слёзы. Она смотрела на своего короля с мольбой и любовью. Она действительно любила его. И ещё вчера она любила меня. А завтра её казнят. — Не надо, — прохрипела я раньше, чем смогла что-либо осознать. Отец и братья перевели на меня удивлённые взгляды. Прокашлявшись ещё немного, я продолжила. — Отец, не казни её, не дари ей новую жизнь, пока она не осознает свою вину. Отец лишь кивнул мне в ответ.

***

Открыв мокрые от слёз глаза, я обнаружила перед собой обеспокоенное лицо моей соседки по комнате. — Хей, тебе что, страшный сон приснился? Ты как вообще? — взволнованно спросила она. Катя сидела на краешке моей кровати и внимательно вглядывалась в моё лицо. — Нормально, — прохрипела я спросонья, чуть улыбнувшись. — Тогда какого фига ты тут стонешь? — сердито крикнула она, в ту же секунду вскакивая на ноги. — Да так, помирала немного, — ответила я, наблюдая, как Катя судорожно начинает перекладывать свои вещи с одного стула на другой. — Жаль, что с концами не сдохла. В груди больно резануло, к горлу подступила тошнота. Жаль, что не сдохла. — Стервозность тебе не к лицу, — констатировала я, садясь на кровати и вытирая руками остатки слёз.

***

— Мне показалось, или Левицкая тебя взглядом всю пару убивала? — спросил Паша как бы между делом, когда мы обедали в институтской столовке вместе с Неизвестным. — Понятия не имею, я же в облаках опять летала. В довольно большой столовой как всегда было шумно. Студенты усердно набивали брюхо, кто-то при этом весело болтал с друзьями, а кто-то умудрялся учиться. Или списывал. — Серьёзно, я прям видел, как она тебя глазами душит. На мгновение перехватило дыхание, точно как во сне. — А что за пара была? — поинтересовался Александр Григорьевич, в очередной раз отламывая небольшой кусочек хлеба. Я так во второй жизни в Польше ела. — Вчера была история метемпсихологии, вводная лекция, — ответил Паша, воруя кусочек курицы из тарелки преподавателя. Старый профессор, заметив эту подлость, наградил внука взглядом, полным возмущения. Я чуть не подавилась в попытках сдержать улыбку. — Странно, — проговорил Неизвестный. — Марина Владимировна обычно не обращает внимания на спящих учеников. Она просто валит их на экзамене. — Радужные перспективы, — нараспев произнесла я. — Фу, какое вульгарное поведение! — Марина Владимировна вдруг возникла за спиной Паши, а тот чуть не подавился от неожиданности. Закашлялся, бедняга. — Почему же? — искренне удивился Неизвестный, хлопая племянника по спине в попытках облегчить его страдания. — Почему, спрашиваете? — переспросила Левицкая с выражением полного непонимания на лице. — Студентка обедает с преподавателем, молодая девка лезет к взрослому солидному мужчине. Никогда таких не любила. — Таких это каких? Можно поконкретнее? — поинтересовалась я. Серьёзно, чего я ей такого сделала? Или она прознала о том казусе на первом семинаре Неизвестного, когда я с ним неосознанно заигрывала? Наверное, так и есть, об этом ещё пару дней все трепались, до сих пор иногда припоминают. Но ей-то какая разница? Или она сама на него глаз положила? — Ой, вот не надо тут невинность строить, — завелась ещё сильнее Марина Владимировна. Из неё прямо выплескивалась желчь. Она точно в прошлой жизни была человеком, а не ядовитой змеей? — Ведут себя как священные девы, а сами только и думают, как бы жениха побогаче захомутать. — Полно, Марина Владимировна, не вижу никаких поводов обвинять девочку в подобных замыслах, — попробовал заступиться за меня Неизвестный. — Вы не видите, а я прекрасно вижу, знаю я таких… — По себе, видимо, судите, — не выдержала я. — Что? — мерзко высоким голосом протянула преподавательница. — Никифорова, прекратите! — грозно произнес Александр Григорьевич, обращаясь уже ко мне. От его сердитого взгляда по спине пробежали мурашки. Желание ещё поиздеваться над этой неадекватной женщиной немного поубавилось. — Почему это? Сама, небось, только и думает, как бы Вас на себе женить! — Поубавилось не до конца. Во мне явно включился ребенок. Неизвестный плохо на меня влияет. — Возмутительно! Так говорить о своем преподавателе! — Марина Владимировна приняла страдальческую позу, всем своим видом вопя о том, как трудно ей работать с такими ужасными студентами. — Студенту о преподавателе так говорить нельзя, а преподавателю о студенте — можно. Дискриминация какая-то. — Никому нельзя, — тихо и строго заявил Неизвестный. По его глазам было видно, что никаких возражений он не потерпит, а низкий глубокий голос заставлял подчиняться. Вдруг захотелось позлить его в более интимной обстановке. Я явно чокнулась. — Чтоб я подобного больше не слышал и не видел. — Извините, Александр Григорьевич, больше не повторится, — выдавила я из себя максимально милую улыбку, на которую только была способна в данный момент. — Не передо мной Вы извиняться должны. — Не собираюсь извиняться перед теми, кто необоснованно обвиняет других, — безапелляционно высказалась я. Люблю справедливость. Профессор лишь устало вздохнул в ответ. — Ах ты!.. — начала было Левицкая, но была резко прервана рукой Неизвестного. — Марина Владимировна, как я понимаю, Вы уже отобедали. Не пора ли вернуться на своё рабочее место? — Хм, Вы правы, приятного аппетита, — нарочито вежливо отозвалась она и направилась к выходу из столовой, высоко подняв голову. — Да уж, приятней некуда, — скучающим голосом отозвался Паша, ковыряя вилкой остатки своего пюре.

***

Ирландия, 6 лет

Мы зашли в лес, когда солнце уже клонилось к закату. Мягкие лучи золотили листву, тонкие ветви колыхались на ветру, птицы пели вечернюю песню. Папа держал меня за руку, хмурил брови и упорно шел в самую чащу. — Зачем мы идём в лес? — спросила я тоненьким голоском. — Так надо, — ответил он, сжав крепче мою ладошку и сильнее нахмурив брови. — Не хочу в лес, — захныкала я, едва сдерживая слёзы. — Это ненадолго. — Ты меня там оставишь, — прошептала я, опустив голову. Я попыталась вырвать свою руку из большой папиной ладони, но он лишь ещё сильнее её стиснул. Он остановился и впервые за всю дорогу обернулся ко мне. — Да, оставлю. — Почему? — Ты проклята. Я заплакала.

***

— Теперь она точно завалит тебя на экзамене, — подвел итог Паша. — Посмотрим, — флегматично ответила я, пролистывая Пашины конспекты в поисках того места, где я опять потонула в воспоминаниях. Какая это была жизнь? Ах, точно… — Вам обязательно каждый раз сюда приходить после пар и обсуждать всякую хрень? — поинтересовалась Катя со второго яруса нашей кровати, переворачивая очередную страницу книги. — Если мы тебе мешаем, то можешь пойти почитать в библиотеке, — подсказала я Кате решение её проблем. — Не хочу я никуда идти, — возмущенно проныла Катя сверху. — Ладно, рассказывайте, что у вас там? — О! В общем, слушай, — завелся Паша. Да уж, он тот ещё сплетник. Может, он в прошлой жизни был бабкой-у-подъезда?

***

Ирландия, 6 лет

В лесу было темно и страшно. Вдалеке выли волки. Густые тени рисовали причудливые пугающие узоры и силуэты. Моё маленькое тело дрожало от холода, руки и ноги ощущались глыбами льда, зубы стучали. Я сидела под деревом, на холодной земле, и пыталась думать, как мне выжить в лесу. Вернуться в родную деревню я не могла, меня там уже никто не ждёт. Нужно дождаться утра, и тогда уже можно идти в сторону солнца. Лишь бы дотянуть до утра. Я уже почти заснула, когда услышала шорох в кустах, а сразу затем — тихий утробный рык. В ночной темноте я видела лишь блеск бешеных глаз. Видимо, меня нашел голодный волк. — Значит, до утра не протяну, — прошептала я в свои ледяные ладони. А потом подняла голову и обратилась к зверю: — Пожалуйста, убей меня быстро, не хочу боли. Волк затих, тихонечко подошел ко мне и начал обнюхивать. В нос ударил запах крови, какой иногда веял в кухне, когда папа приносил дичь с охоты. — Ты ранен? Тебе тоже больно? Сухой шершавый нос коснулся моего лба. Большой зверь улегся рядом со мной. Он был тёплый. И я, наконец, заснула. Утром я проснулась под тем же деревом. Одна. Опять…

***

— Может, приснилось, — пробормотала я, выплывая из очередного воспоминания. Тот волк был странный. — Чего тебе приснилось? Опять помирала? — с гаденькой ухмылочкой спросила Катя. — Волк приснился. — Подколка не удалась, увы и ах. — Так, я не в теме, — встрепенулся сплетница-Паша. — Когда это тебе снилось, что ты помирала? — Да сегодня утром, — начала Катя. Видимо, подумала, что я хочу это скрыть от Пашки. В принципе, пусть рассказывает. — Лежу тут, сплю, никого не трогаю. Вдруг просыпаюсь от того, что она внизу как-то странно стонет и головой из стороны в сторону мотает. Я спустилась, смотрю, а у неё ещё и слёзы по щекам текут, полподушки уже намокло. Начала её трясти, она открывает глаза и говорит: «Помирала немножко». — А от чего помирала? — спросил Паша. В его взгляде читалось беспокойство, смешанное с интересом. — От подушки, — вставила я. Оба сплетника тут повернули ко мне головы, недоумевающе вскинув брови. — Душили меня подушкой. — А кто душил? — не успокаивался Павел. — Какой-нибудь сексуальный маньяк? — предположила Катя. Когда не трясется и не хнычет в углу, она довольно классная. Но не трясется и не хнычет она только в этой комнате. — Моя мама, — ответила я. У моих собеседников вмиг остекленели глаза, будто они услышали что-то совсем невероятное. Вдруг вспомнилась фраза Кати, вдруг показалась невероятно правильной, вдруг всколыхнулась старая, уже давно забытая обида и переросла в тяжелую грубую злость, неотесанным булыжником терзающую нутро острыми сколами. — Жаль, что с концами не сдохла, да? — тихо произнесла я, подняв холодный взгляд на Катю. Её глаза заслезились, и одинокая капелька сбежала вниз по щеке. Лицо у неё было такое, будто ей ни за что залепили пощечину. Она уже готовилась защищаться, как раздался Пашин голос. — Где она сейчас? — Он тоже говорил тихо, зло. Тот волк рычал так же. — Она уже давно умерла, — ответила я. Вдруг всё стало неважно. Бушующий ураган эмоций внутри затих. Теперь уже не важно, довершила она дело или нет. Захотелось в тот лес, такой красивый в закатных лучах, ставший таким родным за те десятки лет, что я по нему скиталась. Но того леса давно уже нет. Всё-таки прошло уже больше тысячи лет. Я встала из-за стола, подошла к шкафу и начала одеваться. Катя яростно вытирала текущие по щекам слёзы, впервые не проронив ни звука. Паша сидел на моей кровати, сгорбленный и немного растерянный, но все ещё злой на мою мать. Почему-то стало тепло в груди. — Куда ты? — спросил Паша, когда я уже открыла дверь в коридор. — Хочу проветриться. — Я с тобой. — Нет. Хочу побыть одна. И я ушла, тихо закрыв за собой дверь.

***

Индия, 17 лет

Всё же я любила гулять по городскому рынку, представляясь всем женой торговца с восточного побережья. Некоторые торговцы были милы, некоторые же наоборот, шипели на всех прохожих, словно злые кобры. Прилавки завалены всяческими тканями, коврами, разнообразной утварью, невиданными диковинками из других стран. У иностранных торговцев были самые необычные товары. Но больше всего мне нравилась атмосфера. Толпы простых людей, шум, гомон, можно с легкостью подслушать чьи-нибудь разговоры, узнать, как люди относятся к королевской семье, что их больше всего волнует, чего они хотят. Плох тот правитель, что не знает о нуждах своего народа. — Сестра, пожалуйста, прекрати сбегать из дворца, — прозвучал за спиной усталый, но всё ещё строгий голос Акила. — Брат Раджа очень волнуется, места себе найти не может. — Эх, вот всегда он так, — вздохнула я. — Если бы ты не убегала, никому не сказав, а, как положено, отправлялась в паланкине в сопровождении стражи… — Это привлекает слишком много внимания. И разве ты сейчас в паланкине в сопровождении стражи? Акил был одет в такую же простую одежду, и закрывал лицо серым куском ткани, намотанным на шею. Он сердито смотрел на меня, говоря своим взглядом, что во всём виновата я. А я лишь мило улыбнулась своему старшему брату и, взяв его за руку, пошла в сторону дворца. — Ты же уже не маленькая, хватит вести себя так безрассудно. А иначе нам придется выдать тебя замуж, — пригрозил Акил, послушно шагая вслед за мной. — Вы не отдадите меня замуж без моего согласия. Вы ведь меня любите, — ответила я, на что брат лишь мягко улыбнулся.

***

Давненько никто не толкал меня лицом в стену, заломив правую руку за спину. Года три, наверное. Эх, Женя, мой личный мучитель… — Чему улыбаешься? — поинтересовался сердито-радостный голос Расула прямо вплотную к моему правому уху. — Да так, вспомнила кое-кого, — ответила я, чуть не шипя от боли в плече. Расул вдруг ослабил хватку и чуть отстранился, почти отпустив меня. Что это с ним?  — Хм, — неопределенно промычал он, пробубнил что-то себе под нос и после небольшой паузы скомандовал: — Пошли-ка. Татарин поволок меня за всё ту же правую руку в свою комнату. В коридоре никого не было, уставшие после пар студенты тихо сидели у себя и делали домашку. Правда, некоторые предпочли свалить из общаги и тусить где-то до комендантского часа, в надежде списать завтра утром у одногруппников. Видимо, сосед Расула был из последних, потому как в комнате было пусто и сам татарин явно никого не ждал. — Так, а теперь серьёзно, — сказал он деловым тоном, закрыв дверь на ключ. — Ответь, ты мнемоник? — Что? С чего вдруг такие вопросы? — Тело будто разрядом тока прошибло, как бывало когда-то в детстве, когда, несмотря на заверения взрослых, мы всё-таки совали мелкие предметы в розетки. Только тогда это было весело, а сейчас по-настоящему страшно. В одной из жизней после такого вопроса меня на костре сожгли. Мягко говоря, это было неприятно, и повторения мне бы очень не хотелось. Расул смотрел на меня немигающим серьёзным взглядом, пытаясь уловить малейшее движение. Дышал глубоко и размеренно, как волк на охоте. — Мне надо знать, — ответил он, делая грузный шаг ко мне. Я же почти синхронно с ним сделала шаг назад, а потом еще один для верности. Хотела и третий сделать, вот только уткнулась спиной в стену. Терпеть не могу стены! — Ты же тупой. Зачем тебе что-то знать? Просто бей, — начала я его подначивать. Серьёзно, лучше бы просто избил без вопросов. Так нет же, надо ему. — Не могу, — произнес он с едва уловимым рычанием в голосе. Видимо, моё упрямство начало его раздражать. Ну и отлично, взбесится, врежет мне, и дело с концом. — Это почему ещё не можешь? Мозгов не хватает даже на то, чтобы кулаками махать? — Да какая тебе разница, женщина? Просто ответь на вопрос! — прикрикнул он, крепко сжимая кулаки, но все ещё не пуская их в ход. Ну что же ты, Рассол? Ну я же вижу, что тебе хочется, ну почему ты не бьешь? — Нет, — соврала я. Идёт всё в Бездну, я не признаюсь, что я мнемоник. Слишком много теряла после подобных признаний. — Что нет? — всё ещё крича и вскипая от ярости, переспросил Расул. Недопонял, бывает. — Не мнемоник я. Вообще без понятия, с чего ты это решил. — С каждым словом моё собственное раздражение всё росло. Меня раздражало, что приходится кому-то что-то доказывать, откровенно бесило, что я опять вру, скрывая свою мнему, и неимоверно злило, что я всё ещё поддаюсь старому дурацкому страху. Страху, что меня не примут такой. Татарин подвис на несколько мгновений, судорожно о чём-то размышляя. Затем, видимо, придя к каким-то своим выводам, он растянул губы в немного мерзкой улыбке. — А чего же ты тогда так напугалась? — ехидно протянул Расул с нотками триумфа в голосе. Врёшь, собака, не подловишь. — Я в детдоме росла, знаю, как с мнемониками обращаются, вдоволь уже насмотрелась. — Ты совсем дура? — спросил он с искренним удивлением. — Что? Это почему я дура? Я что-то упустила? — Мы же все в Институте метемпсихологии учимся! Для нас мнемоники — это бесценный источник информации. Никто тут не будет издеваться над мнемониками. А ведь точно! Здесь же изучают таких, как я. Многие мнемоники стремятся поступить сюда, желая, наконец, перестать бояться чужой ненависти и хоть раз в Вечности почувствовать себя в безопасности. — Ты, видимо, совсем безмозглая, — с жалостью во взгляде произнес Расул, наблюдая за моим тяжким мыслительным процессом. У, сука татарская, я тебе ещё эту жалость припомню. — Так с чего ты взял, что я мнемоник? — решила я перевести тему разговора в более нейтральное русло. — Просто ты себя ведешь как типичный мнемоник третьей категории, — с выражением самодовольства на лице, провозгласил Рассол. Что, нравится хоть в чём-то шарить? — Что за третья категория? — поинтересовалась я. Видимо, это то, что мы будем проходить где-то на первых двух курсах. Но если я могу узнать это сейчас, то почему бы и нет? — А, вы же не проходили ещё, точно. Короче, слушай. С этими словами он уселся на ближайший стул, а я чуть расслабилась и навалилась на стену, скрестив руки на груди. Вдруг мелькнула мысль, что он в футболке, а значит можно рассмотреть его правую руку. — В метемпсихологии мнемоников условно подразделяют на три категории. Мнемоники первой категории помнят одну или две жизни. По поведению их достаточно сложно отличить от беспамятных, чаще всего они умнее и рассудительнее. В каком-то смысле они более зрелые, чем все их беспамятные сверстники. Пока Расул рассказывал, он довольно часто махал руками, вырисовывая какие-то понятные только ему одному знаки. На правом предплечье я заметила чёрный рисунок. У него метка в том же месте, что и у меня? Ну, наверное, как и у доброй четверти населения Земли. — Со второй категорией всё сложнее. Они обычно помнят три-четыре жизни, но часто ведут себя как малые дети даже в достаточно солидном возрасте. Они придают своей мнеме больше значения, но лучше умеют маскироваться под беспамятных. Наконец-то он перестал махать правой рукой, полностью открывая мне внутреннюю сторону предплечья. Мой взгляд заскользил по контурам его метки. Линия за линией, сантиметр за сантиметром, черный природный узор медленно, но верно складывался в цельную картину. Стебель, похожие на маленькие ёлочки листья, цветок в центре… — А вот мнемоники третьей категории довольно сильно от всех отличаются. Они помнят пять или больше жизней, часто будто выпадают из реальности, уходя в воспоминания. Прямо как ты. Поэтому я подумал, что ты мнемоник третьей категории. Ты чего это так на меня уставилась? На его правом предплечье был цветок папоротника. Точно такой же, как у меня. Всё, вплоть до последней линии, совпадает. Абсолютно идентичная моей метка. Именно её я искала больше двадцати жизней. Метка моей второй половины.