Безжалостно Время

— Женщина, что с тобой не так? — с явным раздражением в голосе спросил Расул. Тот самый Расул, что совсем недавно грозил мне жестокой расправой. Тот самый Расул, на правом предплечье которого красуется метка моей души. Нашей души, разделенной на две равные части и томящейся в двух разных телах, но неумолимо желающей вновь стать одним целым. Я моргнула раз, моргнула второй, протерла глаза, но видение не исчезло. Метка на руке татарина осталась та же. Нет, не верю. Не может такого быть. Я так долго искала её, так долго высматривала у бесчисленного множества людей, в совершенно различных эпохах, на всех континентах, в каждой своей жизни. И вот она, прямо передо мной. Моя метка на чужом теле. На теле Расула. Не верю. Это не может быть так просто. — Ау, есть кто в теремочке? — Татарину надоело ждать от меня хоть какой-то реакции. Моё лицо совершенно ничего не выражало. Я чувствовала, как занемела абсолютно каждая мышца тела, лицо было буквально каменное. Только глаза метались по его правой руке, стремясь разглядеть хотя бы одно малюсенькое различие. Расул помахал перед моим лицом раскрытой ладонью, пытаясь вывести меня из транса, в который я сама себя ввела. Я моргнула еще пару раз и чуть тряхнула головой, пытаясь скинуть сковавшее меня оцепенение. В ушах стоял сплошной монотонный шум. — Твоя рука… — проскрипела я. Горло резануло, как бывает от долгой сухости при сильной жажде. Неприятно. — Моя рука? А что с ней? — переспросил Рассол, сдвинув брови к переносице. Он начал заинтересованно и недоверчиво рассматривать свои руки. Его взгляд остановился на метке, и на него снизошло озарение. — Так ты про мою татушку? Что, нравится? — Что? Меня будто ушатом воды облили. Зимой. На улице. В минус тридцать. — Это метка принцессы Сарасвати, — гордо заявил он, бережно поглаживая правое предплечье. Мой взгляд следовал за его пальцами по контурам татуировки. Не метки. — Зачем? — Голос резко сорвался, оборвав вопрос на первом слове. — В смысле, зачем? — удивился Расул, будто мне и так должно быть понятно, что именно им движет. — Я ей восхищаюсь. Она столько сделала для метемпсихологии и мнемоников! Она для всех метемпсихологов как святая. — Метка Сарасвати… — еле слышно повторила я. Мои губы сами собой растянулись в улыбку, из глотки вырвался непроизвольный смешок. Я хохотнула еще пару раз, а потом засмеялась в полный голос, не сдерживаясь, надрывая горло, вцепившись ногтями левой руки в правое запястье, с силой царапая уже ненавистную мне метку. Все вдруг стало так смешно и неважно. Наконец-то найденная метка оказалась простой татуировкой в память обо мне же. Сколько бы раз я ни пыталась, сколько бы жизней ни прожила, его никогда не бывает рядом. Моя вторая половина всегда где угодно, но не со мной. Я уже вспомнила двадцать одну жизнь из двадцати двух, и ни в одной его не было. Как же я устала цепляться взглядом за чужие руки. Как же я устала надеяться на случайную встречу. — Ты чего смеешься, полоумная? — донесся сквозь мой собственный смех голос Расула. Он выглядел удивленным и даже напуганным. — Надеюсь, ты смеешься не над Сарасвати. А иначе я тебя точно ударю, даже не посмотрю на то, что ты мнемоник! — Ха, а знаешь, может, именно над ней я и смеюсь, — сказала я, наконец, успокаиваясь. Надоело смеяться. Расул решительно встал со стула и тяжелой поступью направился ко мне. — С чего ты взяла, что имеешь право над ней смеяться? — спросил он серьёзно и зло. — Вот с этого, — ответила я, протягивая ему свою правую руку и открывая метку. Татарин недоверчиво посмотрел на открывшуюся светлую кожу с черным рисунком цветущего папоротника. Внимательно его рассмотрев, он поднял на меня вопросительный взгляд. — У тебя такая же тату, и что с того? — Можешь хоть до кости мясо срезать, и все равно увидишь этот чёртов цветок. — Хочешь сказать, что это твоя метка? — Именно это я и сказала, дебил. Это уже начинало бесить. В кои-то веки я открыто показала кому-то свою метку, а мне ещё и не верят. Да чтоб ты в рассоле захлебнулся. — Чем докажешь? — Я не собираюсь никому ничего доказывать, особенно тебе, — зло прошипела я ему в лицо. — Мне это надоело, я пошла в свою комнату. — Стой! — Расул перегородил мне путь, закрыв проход к двери своей тушей. — Если ты не врёшь, то ты и есть Сарасвати. Или её вторая половина. — Я была Сарасвати шесть жизней назад. — Ха, значит, я всё-таки прав. Ты действительно мнемоник третьей категории! — обрадовался он, чуть ли не прыгая от восторга. Я смотрела на него скучающим взглядом и ждала, когда он уже уйдёт с дороги. А Расул перестал скакать и смотрел теперь с искренним восхищением и щенячьей преданностью. В коридоре раздался какой-то шум, чьи-то голоса стремительно приближались. Я смогла расслышать Пашкин сердитый крик. Он явно ругался на того, кто жалостливо оправдывался в редких паузах. — …убью! — прокричал Паша, быстро подходя к комнате Расула, после чего деревянная преграда сотряслась от мощных ударов его кулака. — Расул, скотина, открывай! Я знаю, что Марина у тебя. — Вот ведь расшумелся, — прогундел тот, поворачиваясь к двери и поворачивая ключ в замочной скважине. — Чего тебе надо, хмырь ушастый? — Паш, не ломай казенное имущество, — назидательно изрекла я, пытаясь рукой отодвинуть мешающее пройти тело татарина. Жаль, что у меня ничего не получилось, могла бы уже идти в свою комнату к любимой стервозной Екатерине. — Мариш, с тобой всё в порядке? Он ничего тебе не сделал? — обеспокоенно спросил Павел, пытаясь рассмотреть меня на предмет внешних повреждений. От этого увлекательнейшего действа его отвлекла рука Расула, вдруг схватившая его за грудки. — Если с ней что-то случится, я с тебя стократно спрошу, — пообещал татарин, смотря прямо в глаза моего одногруппника. Ура, еще один защитник моей многострадальной тушки. Где вы все были лет десять назад, когда надо мной Женя издевался? — С ней ничего не случится, я буду её защищать, — ответил Паша с самым серьёзным видом, на который только был способен. — От меня ты её уберечь не смог, — резонно заметил Расул. На это Паше ответить было нечем, поэтому он досадливо молчал. — Может, вы сначала меня пропустите? А потом уж собачьтесь, сколько влезет, — вставила я свои пять копеек. Из-за Пашиного плеча вылез староста Михаил и рьяно замахал головой, выказывая своё несогласие. Видимо, именно он сказал Паше, что Расул затащил меня в свою комнату, и он же оправдывался за что-то по дороге сюда. — Не надо им собачиться, а то ещё драться начнут. Я же не смогу их разнять, — причитал хилый Миша, еле достающий обоим парням до плеча. — А нечего было Пашке ябедничать, — сказала я назидательно, все еще пытаясь сдвинуть с места Рассола, который не двигался. — Бездново отродье, ты уйдешь с дороги или нет? Расул все-таки отпустил Пашу и отодвинулся с прохода, давая мне возможность выйти. О Время, наконец-то! — С чего вдруг такие перемены, Расул? Не ты ли еще утром хотел её побить? А теперь грозишься с меня спросить, если не уберегу, — поинтересовался Паша, разглаживая помявшуюся от рук татарина футболку. Михаил всё ещё выглядывал из-за его плеча, боязливо и с любопытством. — Во-первых, я мнемоников не бью, — выдал Расул без раздумий. — А во-вторых… — Расул, — прервала я его. Он явно хотел сказать, что я новое воплощение Сарасвати. Вот только зачем всем об этом знать? Если верить его словам, то очень многие метемпсихологи ей восхищаются, а значит, преподаватели будут трясти с меня подробности той жизни. Нет уж, и индийских архивов с них хватит. Там достаточно информации о моей седьмой жизни. А студентам достаточно знать, что я мнемоник. Ведь завтра уже все об этом болтать будут, сплетни всякие разводить. В Бездну всё это! — Я не хочу, чтобы об этом все знали, — строго сказала я. — Как пожелаете, Ваше Высочество, — ответил Расул, чуть склонив голову в лёгком поклоне. — Светлейшая, — поправила я его, вспоминая, как меня тогда называли подданные. Он потупил пару мгновений, но потом, видимо, догадался, что я имею в виду, и кивнул. Я же благосклонно ему улыбнулась и пошла гордой походкой индийской принцессы в свою комнату, оставляя недоумевающих Пашу и Мишу позади.

***

Алтай, 18 лет

— Нэргуй, ты опять ушел на охоту, никому ничего не сказав? Старый Мунхдалай всегда умудрялся узнавать меня, даже будучи почти полностью слепым. По дыханию или звуку шагов, не знаю. Поговаривали, что он отличает людей по стуку сердца. Если это и правда так, то он меня еще больше пугать будет. — Нэргуй! — с еле уловимым нажимом повторил он. — Ты прав, — ответил я, скидывая накидку из оленьей шкуры с плеч. — Хаган разозлится, что ты опять взял орлицу без спроса. — Пусть злится, если такова его воля, — ответил я без зазрения совести. — Сарнай — моя птица, она всё равно никого, кроме меня, слушать не будет. — Твоя правда, юноша, — согласился шаман и приоткрыл свои глаза, светло-серые, мутные, пугающие. Только при мне он открывал их так часто. Лучше бы не открывал вовсе. — Ты же знаешь, ещё не все рождения тебе показал Великий Тенгри. Осталось ещё три. Что будет, если он покажет очередное рождение во время твоей охоты? Я промолчал. Мунхдалай был прав во всём. Мне действительно не стоило пока уходить одному, никому не сообщив. Что, если шаман прав? Что будет с нашим племенем, если они меня не уберегут? Рассердится ли Тенгри? Или же нет никакого Тенгри? В прошлых рождениях его не было, тогда были другие боги. Старик стукнул своей трубкой о край деревянной миски, вытряхивая остатки пепла. Он делал так каждый раз, когда я думал о Тенгри и богах из других рождений. «Все те боги были Тенгри, просто люди, среди которых ты жил, звали его другим именем и иначе ему поклонялись», — так он объяснял это в детстве. Сейчас он просто молчит, пристально следя за мной своими жуткими глазами. Я уселся на свою шкуру и взял недоделанный нож из медвежьей кости. Нужно было ещё поработать с рукоятью, да и лезвие до ума довести надо. Жаль, что я не смогу подарить этот нож тому мужчине. Сколько уже жизней мы с ним не встречались. Я скучаю. — Нэргуй! — За тонкими стенами шатра послышался грозный зов, больше похожий на медвежий рык. Так рычал Хаган, всякий раз, когда я куда-то сбегал один. Не зря его онгон имеет вид медведя. — Нэргуй! Бестолочь, отзовись! — Бестолочь здесь, вождь, — крикнул я в ответ, не отвлекаясь от своего дела. — Нэргуй! Опять ты взял орлицу без спроса? Да ещё и на охоту один пошел! Опять! — кричал вождь, зайдя в шатер шамана. И даже с хозяином не поздоровался. Ужас, вождь, какие манеры Вы подаете подрастающему поколению! — Хаган, прежде, чем кричать, стоит сначала поговорить. Духи не столь глухи, как ты думаешь, — отчитал его Мунхдалай, переводя свой полуслепой взгляд на нового гостя. Вождь заметно вздрогнул всем телом, почтительно поклонился шаману и тихим спокойным голосом поприветствовал. Старик кивнул в ответ, закрыл, наконец, глаза и вышел из шатра, оставляя нас одних. Эх, притвориться что ли, что Тенгри забрал меня к себе? Это достаточно часто случается. Он говорил, что это всего лишь наши воспоминания, а не видения, ниспосланные богами. Может быть, он был прав. Интересно, где же он сейчас? Где мой любимый? — Даже не смей, — предостерегающе произнес Хаган. — Даже не думай, что я снова куплюсь на это. Если бы Тенгри вознамерился забрать тебя сейчас, Мунхдалай бы не ушел. Вождь сел рядом со мной на подушку, видимо, специально подготовленную хитрым стариком именно для него. Он сидел, молчал и пристально всматривался в моё лицо. Возможно, опять представлял меня девушкой. Если бы я не был дитем Тенгри и не находился под личной защитой шамана, он бы точно давно уже меня изнасиловал. Пусть он даже сам себе в этом никогда не признается, но девушкой я был не раз и не два, я прекрасно понимаю, когда и почему у мужчин появляется такой взгляд. Но раньше меня защищал он. Очень-очень давно. — Опять думаешь о том мужчине? — вдруг спросил вождь. Он всё ещё пристально рассматривал моё лицо, уделяя губам больше внимания, чем следовало бы. — Я всегда о нём думаю, вождь, — ответил я без утайки. Зачем врать, если и так всё прекрасно видно. — Может, переключишь свое внимание на кого-нибудь другого? — Если бы это было возможно, я бы уже давно так сделал, жизней десять назад, — ответил я с непроизвольным печальным вздохом. — Может, всё-таки стоит попытаться? — Думаете, я не пытался? Зря так думаете, попыток было предостаточно, и все мимо. — Может, не с теми пытался? — Вождь, меня с тем мужчиной связывает сам Тенгри. Хотите пойти против его воли? — серьезно спросил я, взглянув на него исподлобья. Хаган вздрогнул, как обычно вздрагивает от хлестких слов шамана. Значит, в точку. Возможно, у него действительно были такие мысли: пойти против Тенгри. Откажется ли он от этого? Или похоть возьмет верх? Вождь внимательно смотрел на меня какое-то время, собираясь с мыслями, решая для себя что-то. Вот он вдохнул полной грудью, тяжело выдохнул и приготовился что-то мне ответить. — Кто хочет похлебку из соболятины? — спросил вошедший в шатер Мунхдалай. Хаган закашлялся от неожиданности. Губы сами собой растянулись в улыбке, которую я тут же обратил в сторону шамана. — Можно мне? Я голоден после охоты, — в приподнятом настроении произнес я. Ощущения такие, будто медведя в одиночку завалил. Хотя, в каком-то смысле это действительно так. — Ну раз голоден, то иди сам, — ответил старик, опускаясь на свою подушку с тарелкой похлебки. А я подскочил со своей шкуры и выбрался из шатра, бодро направившись в сторону большого костра.

***

— Ну и где моя похлебка? — по-детски надув губы, спросила я пустую кастрюлю, одиноко стоящую на плите единственной на этаж кухни. — Какая еще похлебка? — измученным голосом изрек Паша за моей спиной. — Из соболятины. — Что? Из какой нахер соболятины? Объясни уже, что сейчас произошло! — убивался он, терзаемый неизвестностью. Какая ужасная пытка для такой искусной сплетницы. Даже жалко его стало. — Да ничего не случилось, — ответила я. — Ты же прекрасно его слышал. Мнемоников он не бьет, а я, к счастью, мнемоник. Так что вот. Я прекратила гипнотизировать глазами голое дно кастрюли, закрыла крышку и обернулась к Паше. Он был в шоке. За всё наше не очень долгое знакомство я впервые видела, чтобы он так пучил глаза. Это выглядело и страшно, и смешно. Я даже не заметила, как губы сами собой растянулись весёлой улыбкой. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он, сумев, наконец, взять себя в руки. — Ты же просто обманула его, чтобы он тебя не бил, да? — Думаешь, мальчишки в детдоме просто так мне руки ломали? Паша хотел что-то ответить, уже приоткрыл рот, но это что-то застряло в горле, потому что он так и не издал ни единого звука. Мы смотрели друг на друга около минуты, а затем я разорвала зрительный контакт, развернувшись к выходу с кухни. До моей комнаты мы дошли в полной тишине. Кати там не было. Я залезла на свою кровать с ногами, подтянула колени к груди и вдруг осознала, как я сегодня устала. Не физически, эмоционально. Сколько раз у меня сегодня резко менялось настроение? Сколько раз за сегодня я ощущала ту подушку в шёлковой наволочке? Сколько раз слышала те злорадные слова своей соседки? Жаль, что не сдохла. — Каково это, быть мнемоником? — спросил Паша, севший рядом. Он тоже устал, волновался за меня, боялся, злился на моих обидчиков. В груди опять прокатилось тепло, и его источником был именно он, парень, приставший ко мне в первый учебный день и до сих пор не отставший. Благодарить ли за это Время? Я вдруг вспомнила одну вещь. Давным-давно, когда я еще помнила мою вторую половину, моего связанного, я часто гладила метку, нежно, трепетно, едва касаясь пальцами. Тогда я вспоминала его, вспоминала, как он прикасался ко мне, вспоминала, как мы соединяли свои метки. — Каково, спрашиваешь? Каково это? — спросила я еще раз саму себя. Внутри что-то заскрежетало. Будто старый, давно не используемый механизм вдруг снова заработал. Ржавые, грязные шестеренки со скрипом, с надрывом закрутились, еле двигаясь без капли смазки. Что-то давно забытое пыталось воскреснуть. Но моя мнема уже давно стерла инструкцию к этому механизму. — Одиноко. И больно. — Почему? Я ведь с тобой. Я взяла Пашу за правую руку, приложила свою метку к его правому предплечью, где должна быть его метка. — Чувствуешь? — спросила я, сосредотачиваясь на собственных ощущениях, пытаясь выудить из мнемы хотя бы обрывки тех ощущений. Паша молчал, не понимая, что именно он должен чувствовать. Молчал и смотрел на наши руки. — Вот и я не чувствую. К глазам подступили слёзы, которые я уже не могла сдержать. И уже не хотела.