Безжалостно Время

Масинисса сам заходит в нашу комнату следующим утром и предлагает прогуляться с ним в саду. Мидес не говорит ни слова и даже не смотрит в мою сторону. Он слишком явно показывает свою обиду при нумидийском царе. По саду мы идем молча, каждый глубоко в своих думах. Старик ступает неспешно, размеренно, как большой кот после трапезы. Он двигается необычайно плавно для своего великого возраста. Я иду чуть позади него, выказывая почтение перед царской особой. — Ваш муж недоволен вашим решением, — говорит он. Как я и предполагала ранее, он начинает с личного, намеренно оставляя в стороне разговор о перемирии. — Недовольство моего мужа касается только меня, — отвечаю я, уже не заботясь о манерах. Царь дал свое дозволение на дерзость ещё вчера. — Только ли… Знаете, — говорит он после долгой паузы. — Я впервые гуляю в этом саду с женщиной за очень долгое время. Последний раз я гулял тут с моей любимой Софонисбой. Мы гуляли здесь только два раза после свадьбы… — А потом её схватили римляне, — продолжаю я вместо Масиниссы. — А Вы передали ей яд через одного из своих людей. Он останавливается и разворачивается ко мне. Смотрит в мои глаза, внимательно, пристально. Будто хочет что-то найти. А мгновение спустя на дне его зрачков проявляется печаль, и он отводит взор в сторону. Всё-таки я права. Он всё ещё помнит её и до сих пор любит. Её дневники, что хранились долгое время в архиве карфагенского сената, сейчас лежат среди моих вещей в покоях. Их можно использовать. — Вы многое знаете, уважаемая Элисса, — говорит он. Его тихий голос отдается резью в сердце. Я слишком хорошо знаю, каково это, скучать и скорбеть по любимому человеку. — Сколько своих жизней Вы уже прожили? — спрашивает он, вновь поднимая на меня глаза, вновь внимательно всматриваясь. — А сколько жизней Вы прожили? — Я живу впервые, — отвечает он, легко улыбаясь. — А Вы подумали, что я прожил больше? — Скажу Вам по секрету, Вы прожили гораздо больше. Просто Вы этого не помните. — Откуда Вы знаете? — спрашивает Масинисса с лицом заинтересованного ребенка. — Мой любимый прожил больше жизней, чем он помнит, — честно отвечаю я, стараясь изобразить улыбку. Не думаю, что у меня это получается. — Он помнит всего восемь жизней, но со мной он прожил гораздо больше. — Как интересно, — искренне удивляется нумидиец. — Значит ли это, что наши верования ошибочны? Знаете, — с энтузиазмом начинает рассказывать он. — Мы ведь верим, что лишь избранным боги позволяют прожить более одной жизни. Поэтому, когда я в молодости жил в Карфагене, меня удивляли ваши обычаи. — Вы про молитвы на тофетах, где захоронены мертворождённые и дети, прожившие меньше пяти месяцев? — Знаете, Вы очень проницательны, — говорит он, слегка прищуривая хитрые глаза. А я лишь пожимаю плечами в ответ. — Вы правы. Я сначала подумал, что эти молитвы помогают детям обрести покой на пути к богам. Но когда я решил уточнить, понимаете, из чистого природного любопытства, мне сказали, что эти молитвы помогают детям легко родиться в следующей жизни. — И Вы решили, что мы знаем способ уговорить богов дать не рождённым детишкам ещё одну жизнь? — предполагаю я. — Да, так и решил. Но я ошибся, да? — спрашивает Масинисса, и после моего кивка удивленно тянет: — Надо же! Восемьдесят лет уже прожил, и до сих пор не всё узнал. — Чтобы познать все тайны мира, не хватит и нескольких сотен лет, — говорю я, легко улыбаясь. От того, как забавно и искренне он удивляется, я тихо смеюсь, прикрывая губы ладонью. Мы продолжаем наш немного странный разговор, неспешно шагая меж высоких диковинных кустов. Некоторые из них сплошь покрыты крохотными цветами, наполняющими воздух в саду дивным ароматом. Сад нумидийского царя поистине прекрасен. — Ваш любимый, — вдруг произносит Масинисса. — Вы сказали, что с Вами он прожил более восьми жизней. А сейчас? У вашего мужа отметина на другом месте и с другим рисунком. — Вы наблюдательны, — говорю я, всё ещё удерживая улыбку на лице. — Почему Вы не вышли за своего любимого? — Потому что не успела, он умер раньше, чем я достигла возраста замужества. — И Вы вышли замуж за этого несдержанного вспыльчивого мальчишку? — спрашивает он. Старый хитрец будто к чему-то ведет, но я никак не могу понять, к чему именно. Неужели, сравнивает меня с собой? — Мой муж вовсе не вспыльчив, просто… — Я пытаюсь его оправдать и запинаюсь, потому что вдруг осознаю, что больше всего хочу оправдать его перед собой. Из груди вырывается долгий вздох. — Он просто меня любит. И он знает, что мое сердце принадлежит другому. Его злость вызвана обычной ревностью. — Зачем Вы вышли за него, раз не любите? Вас кто-то заставил? Ваш брат? — допытывается Масинисса. И тут меня осеняет. Он сравнивает меня не с собой, а со своей возлюбленной Софонисбой? Ведь ей по воле карфагенского сената пришлось стать женой соперника Масиниссы за нумидийский трон. Именно поэтому он так сильно возненавидел некогда любимый Карфаген. — Вы ошибаетесь, — отвечаю я с легкой улыбкой. — Меня никто не заставлял, особенно мой любимый брат. Я сама приняла такое решение. — И все же, почему? По какой причине? — выпрашивает он, не отводя от меня внимательного взгляда. — Холодный расчёт, и ничего более. Я вижу по его лицу, что мой ответ его нисколько не удовлетворяет. Он хочет докопаться до сути, но зачем? Он молчит, ожидая, когда я продолжу. И если я так и буду молчать, он может разозлиться и отменить переговоры. Остается решить, как много правды открыть этому любопытному старику. — Это всё ради брата. — Ради брата? — переспрашивает Масинисса, сдвигая могучие брови к переносице. — Вы, наверное, знаете, что женам сенаторов можно присутствовать на заседаниях и что-то подсказывать своим мужьям при необходимости. Когда мой брат ещё не был женат, я ходила в сенат вместе с ним, как единственная близкая к нему женщина. Когда он женился, я продолжала сопровождать его, тем самым унижая его супругу. Мне было необходимо выйти замуж за кого-нибудь из молодых сенаторов, чтобы я могла продолжать присутствовать в сенате и помогать моему дорогому брату, и чтобы его жена так же могла сопровождать его. Мидес, будучи близким другом брата и влюбленный в меня с ранних лет, был лучшим вариантом. — Действительно, холодный расчет, — говорит Масинисса, останавливаясь рядом со скамьей. Он садится на нагретый солнцем камень, и кивает головой на место рядом с собой. — Это вас разочаровывает? — спрашиваю я, садясь рядом с царем. — Нет, Вы не способны разочаровывать мужчин, — отвечает он, складывая руки в замок. — Признаюсь честно, я надеялся вас пожалеть, но Вас незачем жалеть. Вы гораздо сильнее многих мужчин. — Вы мне льстите, Ваше Величество, — говорю я, чуть склоняя голову в лёгком поклоне. — Ничуть, — отвечает он слишком серьёзно. — Когда я потерял свою любимую Софонисбу, я тонул в своем горе. Единственное, в чём я смог найти утешение — это ненависть к Карфагену. Когда Вы потеряли своего любимого, как Вы смогли оправиться? — В этот раз я не видела его смерти, он умер вдали от Карфагена, убит римлянами. — В этот раз? — Я теряла его множество раз, — отвечаю я, поднимая глаза к небу. — Наша судьба — терять друг друга раз за разом. Масинисса молчит, опустив взгляд в землю и хмуря брови. Уверена, он нам сочувствует, но вместе с тем и завидует. Я точно знаю, что встречу моего любимого в следующей жизни. Я никогда не потеряю его насовсем. Масинисса уже потерял свою Софонисбу, потерял навсегда. В голове всплывают строчки из дневников Софонисбы. Выведенные аккуратной рукой строчки складываются в слова, предложения. Она помнила две жизни. Если они смогут встретиться в следующей жизни, она будет его помнить. Но встретятся ли они? Скорее всего да, ведь у них были одинаковые отметины. Как и мы, они прожили те две жизни вместе, но эту жизнь вместе прожить не смогли. — Если бы Ваш любимый Карфаген убил Вашего возлюбленного, Вы бы и дальше любили этот город? — вдруг спрашивает старый царь убитым, почти неживым голосом. — В какой-то степени именно Карфаген убил моего любимого в этой жизни. — Значит… — тянет он с надеждой в голосе. — Я не привязана к городу, я привязана к людям, которые там живут. Масинисса поворачивается ко мне, и в его глазах плещется недоверие. Он смотрит внимательно, пытаясь заглянуть в мою душу. — Неужели, Вы не испытываете ненависти к этому прогнившему городу? — Город — это лишь здания. Вся суть в людях, которые там живут. Сейчас в Карфагене живёт мой любимый брат, мой любимый племянник и мой сын. Всё, чего я желаю, это защитить их. — Значит, они Ваше утешение? — спрашивает он. — К сожалению, нет, — отвечаю я, опуская взгляд. — Я не могу в полной мере полюбить их, потому что неизбежно навсегда потеряю каждого после очередной смерти. Единственный, кого я точно смогу встретить в следующей жизни — это мой любимый. Терять близких людей слишком больно, поэтому я не позволяю себе любить их по-настоящему. Но вот Вы, — я поворачиваюсь к нему, заглядывая в его мудрые глаза, которые сейчас кажутся печальными. — Вам ничего не мешает найти утешение в своих детях и внуках. Почему же Вы так отчаянно ищете утешение в ненависти? — Мне всегда казалось, что ненависть сильнее любви, — отвечает старый царь. Я вижу, как его короткие ресницы становятся влажными. Мои слова так сильно его тронули? Почему? — Я не верю, что ваша ненависть к Карфагену сильнее любви к Софонисбе. Он закрывает глаза, и по его испещренной морщинами и шрамами щеке катится одинокая слеза. Он отворачивается, даже не пытаясь вытереть слезящиеся глаза. — Откуда Вам знать, какое из моих чувств сильнее? — спрашивает он, сутуля могучие плечи. — Я не знаю, но ваша любимая знала, — отвечаю я, а он вскидывает на меня взгляд, почти напуганный, будто я целюсь стрелой в самое его сердце. — В архиве сената я нашла её дневники. Прошу простить мне мое любопытство, но я их прочитала. Она знала, как сильно Вы её любите и была благодарна Вам за эту любовь. — Вы не лжёте? — вопрошает он тихо, как пугливая антилопа. — Я взяла дневники с собой. Я отдам их Вам, и тогда Вы сами сможете проверить, вру я или говорю правду. — Вы играете злую шутку с моим старым сердцем, — говорит он, всё ещё не веря моим словам. — Она обязательно вспомнит вас в следующей жизни и будет любить так же сильно, как и в этой, –добавляю я. Старик прячет лицо в ладонях, и его плечи начинают коротко сотрясаться. И следом слышатся тихие всхлипы. Он плачет, искренне, как маленький ребёнок, и единственное, что мне остается, это аккуратно гладить его, такое хрупкое сейчас, плечо. Мы долго сидим на скамейке из светлого камня, согреваемые солнцем и воспоминаниями о своих любимых, что ждут нас в следующих жизнях. Царь успокаивается и благодарит меня, а после провожает обратно в гостевые покои. Я сразу же отдаю ему дневники его возлюбленной, как и обещала. Он вспоминает о моем условии и обещает исполнить его при следующей прогулке. — Вы теперь навеки мой друг, Элисса, — говорит он перед тем, как выйти, и наконец, расправляет плечи, как и положено царю Нумидии. Мидес не появляется до самого вечера и за ужином с Масиниссой ведет себя слишком тихо, в то время как царь на протяжении всей трапезы увлеченно беседует со своим внуком, позволяя и нам с братом принять участие в разговоре. По окончании трапезы нумидиец объявляет о своем решении провести официальные переговоры следующим вечером. Гиллимар и Гасдрубал искренне радуются такому исходу, не понимая ещё, что сам факт переговоров ничего не меняет. Ещё ничего не решено. Следующим утром он опять приглашает меня на прогулку, где честно рассказывает мне всё, что помнит про моего отца. Я слушаю внимательно, ловлю каждое его слово, и улыбка ни на мгновение не сходит с моего лица. Он был именно таким, каким я запомнила его в прошлых жизнях. Когда Масинисса заканчивает свой рассказ, по моим щекам текут слезы. Сегодня мой черед плакать. Мы присаживаемся на ту же скамью, и он тихо гладит мою спину широкой ладонью. — Ваш отец, Ганнибал… Сейчас я вспомнил, что у него была такая же отметина, как и у вас. Он ваш любимый, — произносит он, печально улыбаясь. — Теперь я понимаю, почему Вы сказали, что его убил Карфаген. Мы сидим молча, пока я успокаиваю взбудораженные чувства. — Я соглашусь на перемирие, — говорит царь, всё ещё продолжая гладить мою спину. Я резко оборачиваюсь к нему, не веря своим ушам. — Я дам Карфагену ещё один шанс, но ненавидеть его не перестану никогда. — Я понимаю, спасибо. Я склоняю голову так низко, как только могу. Переговоры проходят идеально гладко, мы честны друг с другом, говорим открыто. Масинисса напрямую объявляет обо всех своих требованиях, мы без пустословия отвечаем, с чем согласны, а что считаем неприемлемым. Спустя несколько утомительных часов мы приходим к общему решению. Между Карфагеном и Нумидией объявлен шаткий мир. Именно с таким известием мы возвращаемся в родной город. Накалившаяся за время нашего отсутствия политическая обстановка в сенате, наконец, разряжается. Все триста сенаторов облегченно вздыхают, когда мы объявляем о крайне положительных результатах нашего путешествия. Теперь перед сенатом стоит другой, не менее сложный вопрос. Как тайно подготовиться к войне под самым носом Рима? Как ни странно, сенатор Гескон уже давно думает над решением этой задачи, и он с радостью делится своими соображениями с другими сенаторами. Порт Карфагена давно уже стал в большей степени торговым, нежели военным. Единственное, в чем Карфаген до сих пор преуспевает больше Рима, это морская торговля. Она же поможет запасти достаточно оружия для полноценной войны с ненавистной Римской республикой и найти новых союзников в войне. Сенаторы крайне охотно берутся за это нелёгкое дело. В кои-то веки сенат Карфагена работает как единый организм, дружно и слажено. Раскол изжил себя, и теперь мой племянник решается просить у Баннона Тигиллы руки его внучки. Они оба счастливы друг с другом, как могут быть счастливы только носящие одну отметину. Как могли бы быть счастливы мы с моим любимым. Масинисса честно исполняет свою часть мирного договора и прекращает любые нападения на приграничные владения Карфагена. Карфаген же пытается добросовестно исполнять свои обязанности по сохранению мира. Внук Масиниссы Гасдрубал, удостоенный звания полководца за свои заслуги, вместе со своей матерью свободно посещает Нумидию, когда ему вздумается. И мы со старым царем постоянно обмениваемся через него письмами. Так проходят шесть спокойных для Карфагена лет, которые неожиданно оканчиваются трагической смертью дочери Масиниссы, матери Гасдрубала. Из очередной поездки в уже ставшую для нее родной Цирту она возвращается сильно отравленная и умирает в муках в тот же день. Гасдрубал сам едет в столицу Нумидии, чтобы лично сообщить Масиниссе о кончине его дочери. Обратно он привозит мне письмо, в котором нумидийский царь уверяет меня, что нашел убийцу, и не где-нибудь, а в самом сердце Карфагена. Он уверен в том, что его дочь стала жертвой безжалостного заговора, целью которого является расторжение мирного договора. И инициаторами этого заговора является группа карфагенских сенаторов. Не проходит и месяца, как Нумидия вновь нападает на пограничные территории Карфагена. Вновь послы отправляются в Рим просить дозволение на защиту, вновь римляне долго пустословят и после встают на сторону Масиниссы. И сенат вновь раскалывается на два непримиримых лагеря. Но Карфаген уже привык терпеть нападения Нумидии. Поэтому теперь Масинисса наступает интенсивнее, бьёт жестче, бьёт всё больнее. Спустя ещё два года напряженного противостояния сенат, наконец, приходит к единому решению. Терпеть дальше нельзя. Остается только ответить Масиниссе в полную силу. Войне быть.