Безжалостно Время

Совет Ста, состоящий из сотни сенаторов, избираемых ежегодно, и наделённый правом судить полководцев Карфагена, долго решает, кто из трёх полководцев более других достоин вести карфагенское войско против Нумидии. Мой друг, Гасдрубал Эсох, будучи внуком Масиниссы, не спешит на войну со своим дедом. Он прекрасно знает, насколько старый царь мудр и опытен, и потому прекрасно понимает, что надежды на победу мало. Молодой Ганнон Левк также признает свою неопытность и открыто заявляет, что не сможет вести войско против Масиниссы в одиночку. Зато бойкий честолюбивый Гасдрубал Боэтарх уже хвалится своей будущей блистательной победой, что многократно превзойдёт все славные победы Ганнибала Барки, вместе взятые. И именно ему Совет Ста доверяет карфагенскую армию. Отвыкшие от войн войска под управлением Гасдрубала Боэтарха сталкиваются с нумидийскими воинами в напряженной битве и неведомым чудом выигрывают первый бой. Гасдрубал Боэтарх хвалится в отчетах, что заставил нумидийцев трусливо бежать, но если уж они чего-то и испугались, то только величины его самомнения. Но потери велики с обеих сторон, и сенат Карфагена недоволен таким результатом. Упрямые гордецы слепо уверены в том, что карфагенская армия должна быть непобедима, а значит, и выходить из любых сражений должна с наименьшими потерями или же вовсе без них. Масинисса берется за дело лично и сам ведет своё войско, и поэтому второй бой самохвальный полководец позорно проигрывает, неся еще большие потери. Старый царь играется с ещё неопытным Боэтархом, как кошка со своей добычей, изливая на него всю свою ненависть к Карфагену, хладнокровно, жестоко, подавая ложные надежды на спасение и тут же растаптывая их без малейшей жалости. Он мстит и с наслаждением упивается плодами этой мести. Мои любимые дети — сын и племянник — сражаются бок о бок со своими отцами, поэтому эта война, вызванная отчаянием, пугает меня и Люцию. Мы вместе молимся за них богам и участвуем в ритуалах жертвоприношения, отдавая богам Мелькарту и Молоху в качестве нашей платы самых крупных и дорогих овец или других животных. Я часто гощу у Люции, потому что одиночество гложет меня, становится совсем невыносимым. Я слишком привычна к тому, что мой любимый рядом, поэтому и одиночество сейчас я ощущаю гораздо острее. Масинисса, видимо, испытывает то же самое, и именно это особенно сильное одиночество питает его ненависть к Карфагену. Когда ты рядом со своей половиной, ты чувствуешь её душу, ощущаешь её тепло даже кожей. И когда человек лишается этого чувства единения, следующее за этим одиночество гораздо сильнее рвёт на части сердце. Спустя несколько месяцев после начала войны гонец приносит Люции известие о героической смерти её единственного сына. Молодая жена моего племянника ждёт от него ребенка, но узнав о кончине своей второй половины, она разрождается раньше срока. Ребенок появляется на свет уже мёртвым, и потому по старым обычаям она хоронит его на тофетах, моля богов дать ему лёгкое рождение в следующей жизни. В ту же ночь она убивает себя, не выдерживая всей своей печали и скорби. Люция, в одночасье потерявшая и сына, и внука, безутешна в своем горе. Я уверена, что и брат так же безутешен, и потому теперь уже его может сгубить та же горячность, что и его сына. Я пишу ему письмо с просьбой приберечь свою ярость для римлян, потому что если кто и виновен в этой войне, то именно они и их потакание Масиниссе. Но судьба подкидывает мне другую беду. Ещё через месяц в Карфаген прибывает очередная партия раненных и убитых. И среди них возвращается Мидес, еще живой, но с тяжелым ранением живота. Рана гноится, его сильно лихорадит, и лекарь не уверен, что моему мужу удастся выжить. Он даже не открывает глаз, и я ухаживаю за ним, применяя все свои знания и весь опыт моих прошлых жизней. Через несколько дней Мидес, наконец, приходит в себя и первым делом просит рассказать о результатах битвы, в которой он получил ранение. К сожалению, бой опять проигран, несмотря на все его старания. Он долго молчит, смотрит в потолок и почти не моргает. — Что с нашим сыном? — вдруг спрашивает он скрипучим как старая телега голосом, и я понимаю, что Бомилькар сражался рядом с Мидесом в том бою. — Среди мёртвых его не было, и среди раненых тоже, — отвечаю я. Меня разрывает от противоречивых чувств: облегчение от осознания, что мой сын жив, и страх от того, что он может лежать среди мёртвых, когда прибудут повозки после следующего боя. Почти месяц Мидес оправляется от ранения. Он вновь ходит на собрания сената и даже избирается герусием, а также заседателем Совета Ста. Я всюду сопровождаю его, как самая преданная собака, помогаю во всём, оберегаю от лишних волнений. Но даже так меня ни на секунду не отпускают мысли о Бомилькаре. Он все еще воюет, и потери Карфагена все еще велики. Мы как никогда близки к полному разгрому. По крайней мере, вся эта суматоха и все волнения хоть немного отвлекают меня от одиночества и тоски по любимому. На очередном собрании сената поднимается вопрос о передаче командования другому полководцу, моему другу Гасдрубалу Эсоху или молодому Ганнону Левку. Война с Нумидией идёт уже почти два года, и сенаторы недовольны результатами Гасдрубала Боэтарха и потому назначают собрание Совета Ста двумя днями позже. Мидес, как один из Совета Ста, впервые участвует в собрании, как и я. Но по итогу Совет Ста мало отличается от собраний сената. В центре той же круглой залы теперь установлены трибуны, за которыми стоят Гасдрубал Эсох и Ганнон Левк, готовые выслушать сенаторов и ответить им в случае необходимости. По результатам голосования Совет Ста приходит к решению отозвать Гасдрубала Боэтарха с поля боя и передать командование армией Ганнону Левку, Гасдрубала Эсоха же назначают подготовить флот, ожидая нападения римлян. Но стоит только гонцу с письмом о решении Совета Ста покинуть стены Карфагена, прибывают послы Рима, недовольного начавшимися боевыми действиями. Сенат в панике. И потому, ослепленные страхом перед римлянами, они принимают поспешное решение: казнить Гасдрубала Боэтарха сразу, как только он ступит в Карфаген. Я уговариваю Мидеса сразу отправить гонца с письмом Гасдрубалу Боэтарху и тем самым предупредить его о скором и глупом решении сената. Избавляться от одного из полководцев, когда война с Римом уже неизбежна, это все равно что отрезать себе единственную ногу в надежде снова нормально ходить. Мидес меня слушает, но пытается оспорить мои суждения. Он искренне верит, что войны с Римом все еще можно избежать. В это же верят и многие другие сенаторы. Для переговоров с римскими послами выделяют специальную залу, обычно использующуюся для собраний герусиев. Она меньше, чем основная зала сената, и вмещает в себя чуть меньше ста человек, в форме полукруга, в центре которого сейчас на пяти креслах вальяжно восседают пять римлян. Они слушают одного из суфетов, который зачитывает старый мирный договор, заключенный между Римом и Карфагеном в конце прошлой войны. Он читает быстро, не тратя время на малозначимые в данный момент пункты, выделяя только то, что важно здесь и сейчас. Римляне откровенно скучают. Они здесь не для переговоров, они не хотят и не будут нас слушать. Они будут выдвигать нам свои условия, не приемля никаких возражений. — У меня вопрос, — вдруг спрашивает один из римлян, имя которого Публий Корнелий Сципион Эмилиан, молодой претор Римской республики. — Зачем тут сидят женщины? Я думал, что у нас будут серьезные переговоры, а не светский вечер. И почему ваши прелестницы не разливают нам вино? — Наши жены, — встает для ответа Мидес, еле сдерживая злость, выделяя слово «жены» особенно сильной интонацией, — сидят подле своих мужей по старым традициям Карфагена. В отличии от римлянок, наши женщины достаточно умны, чтобы помогать нам в принятии решений. Смотрящий до этого куда-то в стену молодой Сципион переводит взгляд на лицо моего мужа, а потом с серьезным интересом смотрит на меня. Его глаза цвета стали холодны и пронзительны. Уже по одному этому взгляду можно легко понять, что он умелый воин и расчетливый командир, достигающий поставленной цели во что бы то ни стало. — Если ваши женщины так умны, как Вы говорите, то почему же они молчат? — задает он провокационный вопрос, не отрывая от меня глаз. Я чувствую этот прожигающий взгляд, даже не поднимая головы. — Они молчат именно потому, что они так умны, — повторяя интонации Сципиона отвечает Мидес, не желая отступать. Мои губы сами собой растягиваются в лёгкой улыбке, и душу заполняет гордость за его слова. Взгляд римлянина опять переходит на Мидеса, и в нём уже нет той веселости и задора. Только тяжелая литая злость. Но одного лишь взгляда мало, чтобы пронять моего мужа, особенно когда я сижу подле него. — Думаю, в таком случае нам необходимо перейти непосредственно к теме нашего небольшого собрания, — с холодной сдержанностью говорит другой римлянин, представленный как Нумерий Сестий Панса. — Мы все прекрасно знаем, зачем мы здесь. Карфаген вступил в войну с Нумидией, что противоречит одному из пунктов мирного договора между Карфагеном и Великой Римской республикой. На этом основании Рим имеет полное право объявить Карфагену войну. — Или потребовать что-то от Карфагена в качестве компенсации, — добавляет Баннон Тигилла, более других сенаторов надеющийся на мирный исход. — Вы правы, — соглашается Нумерий Сестий умеренным тоном. — Но будет ли смысл в компенсациях, если мы можем просто отнять все, что у вас есть, силой? Холод в голосе престарелого римлянина никак не сочетается с тёплыми карими глазами и лёгкой улыбкой на исчерченном мелкими морщинами лице. От этого голоса по спине проходит мелкая неприятная дрожь. Опытный римский посол одним этим вопросом ставит нас в самое невыгодное положение из всех возможных. И теперь любые уступки со стороны Карфагена будут выглядеть сущей мелочью, потому что Рим всегда может получить больше, было бы желание. Но любая война требует ресурсов. И на этом можно сыграть. Нужно убедить римских послов, что им не выгодно сейчас воевать с нами. А значит, нужно убедить их в том, что у Карфагена более чем достаточно ресурсов для ведения полноценной войны с Римом, а также поселить в их умах сомнения, хватит ли Риму ресурсов на войну с Карфагеном. Я тянусь к Мидесу, чтобы подсказать ему про восстание в Греции и Македонии, на подавление которого Римской республике требуются значительные военные силы, но не успеваю и слова сказать, как меня прерывает Сципион, впившись в меня цепким взглядом. — Похоже, — громогласно объявляет он, привлекая к себе всеобщее внимание. — Жена одного из сенаторов хочет что-то сказать. Давайте послушаем, что же нам скажет умная женщина из Карфагена. Это явная провокация, ничем не прикрытая, наглая. Женщины не имеют права голоса, поэтому за них всегда говорят их мужья. И сейчас молодой римский претор провоцирует нас на нарушение этого негласного правила. Я на мгновение замираю, и потом перевожу взгляд на суфета. Если он разрешит, я скажу. Он ловит мой взгляд, внимательно всматривается, оценивает. Суфет коротко кивает. Я опускаю глаза, встаю и сразу ловлю взгляд Сципиона. Он смотрит прямо, упрямо, грозно. Я выпрямляю спину, гордо приподнимая подбородок, складываю руки у живота и молчу, не отрывая спокойный уверенный взгляд от глаз горделивого Сципиона. Его плечи слегка опускаются, показывая, что его задевает мое открытое поведение. — Говорите, уважаемая, — произносит он, заставляя себя проявить вежливость. — Позвольте для начала представиться, — говорю я, слегка наклоняя голову вперед. — Моё имя Элисса, жена сенатора Мидеса, дочь Ганнибала Мономаха. Сципион хмурится. Ему известно имя моего отца, и оно почти также ненавистно римлянам, как и имя Ганнибала Барки. — Нумерий Сестий Панса, Вы сказали, что можете все забрать силой, — обращаюсь я к римлянину с тёплыми глазами и холодным голосом, переведя на него взгляд. — Осмелюсь спросить, уверены ли вы, что сил Римской республики будет достаточно? — задаю я вопрос, намеренно не называя Римскую республику великой. Между кустистых седеющих бровей Нумерия Сестия пролегает глубокая складка от недовольства. — Что Вы имеете в виду? — спрашивает он. Его зрачки подрагивают. Он злится, потому что не понимает, за что именно я могу зацепиться. — Неужели Вы не слышали про восстание в римских владениях на территории Греции и Македонии, которое началось почти год назад? Полагаю, для подавления восстания таких масштабов Римская республика бросила немалые силы, — отвечаю я. — Хватит ли оставшихся воинов для полноценной войны с Карфагеном? — С чего Вы взяли, уважаемая, что у Карфагена хватит сил на войну с Великой Римской республикой в то время, как вы уже воюете с Нумидией? Причем я не назвал бы эту войну удачной для Карфагена, — отвечает вопросом Нумерий Сестий. Ожидаемо. Благодаря своему большому дипломатическому опыту, он практически мгновенно подбирает самые сильные и точные слова. Перенаправить мой вопрос на меня — это лучшая стратегия из всех возможных в данной ситуации. И именно поэтому ответ у меня уже готов. — Ваша информация устарела. Мы находимся на стадии мирных переговоров с Нумидией, и на данный момент все военные действия прекращены, — уверенно отвечаю я, ясно осознавая всю несостоятельность своего блефа. Тем не менее у нас ещё есть время, чтобы обратить мои слова в истину. К тому же военные действия действительно прекращены, в этом я не лукавлю. Гонец с письмом о решении Совета Ста об отстранении Гасдрубала Боэтарха должен прибыть к месту расположения карфагенской армии до начала следующего боя. — Вы нам угрожаете? — грозно произносит ещё один римлянин, Луций Опимий, выделяющийся среди других римских послов особенно несуразными чертами лица. Его округлый нос никак не сочетается с острыми скулами и тонкими четко очерченными губами. — Где же Вы углядели угрозу, уважаемый Луций Опимий? — спрашиваю я, изображая искреннее недоумение. — Я лишь указала вам на ошибочность Ваших суждений, не более. — Исходя из Ваших слов, Карфаген намерен искать у Нумидии помощи в войне с Великой Римской республикой, — отвечает он и морщит лоб, сдвигая мощные брови к слегка кривоватой переносице. Я тихо смеюсь, прикрывая губы правой рукой, и опускаю глаза, намеренно неестественно изображая попытку скрыть смех. Римляне молчат, хмурятся, злятся. — Как интересно Вы мыслите, — произношу я, поднимая весёлый взгляд на Луция Опимия, лицо которого искажается гримасой недовольства. — Я и слова не сказала про союз с Нумидией, речь шла лишь об установлении мира и завершении войны. Щеки и нос римлянина багровеют от злости, что придает его виду ещё большую несуразность. Впрочем, он мне уже не интересен. Я перевожу взгляд на Сципиона. Он зол. Его глаза уже не холодные, они горят гневом и похотью. Но он молчит, сдерживая себя всеми силами. Удивительно, насколько спокойно его лицо по сравнению с его глазами. Я боковым зрением замечаю, как Мидес поворачивает ко мне голову. Наверное, он тоже видит в глазах молодого претора то желание, которое часто сам испытывает по отношению ко мне. Он ревнует, и в попытке успокоить супруга, я кладу руку ему на плечо, слегка сжимая пальцы. Сципион внимательным взглядом следит за всеми моими движениями. И стоит мне слегка погладить плечо мужа, как губы римлянина сжимаются чуть плотнее. — Что же, — опять обращает на себя внимание Сципион. — По крайней мере одна карфагенская женщина действительно достаточно умна, чтобы говорить с мужчинами о войне на равных. — Благодарю за комплимент, уважаемый Публий Корнелий Сципион Эмилиан, — отвечаю я, склоняя голову в благодарном поклоне. Я, наконец, сажусь на место, как и положено, подле своего мужа. В зале воцаряется тишина. Герусии ждут реакции римлян на мои слова. Но римляне молчат, погруженные в свои мысли. — Что… — хрипит Нумерий Сестий спустя несколько минут, после чего кашляет, прочищая горло. — Что Карфаген может предложить Великой Римской республике в качестве компенсации? — Карфаген согласен выдать вам тело полководца, своевольно начавшего войну с Нумидией, как только он вернется в город. Гонец уже в пути, — произносит Баннон Тигилла заранее заготовленный сенатом ответ. — Своевольно? — переспрашивает Сципион, не до конца понимая, как такое возможно. По его строгости и сдержанности ясно видно, что он всегда послушен и точно не станет действовать самостоятельно, без приказа вышестоящих чинов. — В нашем городе полководцы имеют полную власть над армией, и именно они решают, вступать в войну или оставаться в стороне. Слушать мнение сената или нет, также решают они сами, — проговаривает суфет. — А потом сенат сдает их врагам для установления мира, скидывая на них всю ответственность, — усмехается римский претор. — Нам необходимо прерваться для обсуждения, — вклинивается Нумерий Сестий, вставая с кресла, и сразу шагает к выходу из залы, не дожидаясь реакции сенаторов. Римляне встают и идут вслед за ним. Последним встает Сципион и еще пару мгновений всматривается в моё лицо. Я не скрываю свое маленькое торжество и отвечаю ему уверенным гордым взглядом. Сципион не скрывает досаду от своего маленького поражения. Он резко разворачивается к выходу и громко шагает прочь из залы. Собрание герусиев не расходится, дабы сразу призвать меня к ответу за мою наглую ложь римским послам. Я вижу по глазам Мидеса, что он искренне хочет меня защитить, но не знает, как это сделать. — Уважаемая Элисса, Вы понимаете, что натворили? Если Ваша ложь раскроется… — Моя ложь не раскроется, уважаемый суфет, — перебиваю я его обвиняющую речь. — Я знаю, как обратить эту ложь в истину. Мой муж и брат вместе с полководцем Гасдрубалом Эсохом смогли в прошлом заключить с ним мир. К сожалению, мой брат сейчас находится под командованием Гасдрубала Боэтарха, но мой муж и полководец Гасдрубал Эсох все ещё в Карфагене. Они смогут ещё раз договориться с нумидийским царем. — Откуда в Вас столько уверенности? — спрашивает Баннон Тигилла после долгой паузы. — Потому что я женщина, уважаемый сенатор Баннон, и единственное, что я могу, это быть уверенной в своём муже, — отвечаю я, переводя взгляд на Мидеса. В тот же день я пишу письмо Масиниссе с просьбой не преследовать отступающее карфагенское войско, объясняя всю ситуацию, и по-ребячески прошу подыграть мне. Следующим же утром мы с Мидесом и Гасдрубалом Эсохом втроём отправляемся в Цирту для официального заключения мирного договора. Масинисса радушно встречает нас, как старых верных друзей и без вопросов начинает переговоры и соглашается заключить мир. Утром он приглашает меня на уединенную прогулку всё в том же саду, и на фоне цветущих живых кустов еще отчетливее видно, как он потухает. Морщины на его осунувшемся лице теперь гораздо глубже, чем в прошлую нашу встречу. Весь его вид говорит о старости и болезни. Мы долго разговариваем, я рассказываю ему о своих прошлых жизнях и о своем любимом. Впервые за очень долгое время я так открыта с кем-то, впервые я признаю кого-то другом, и мне это очень нравится. Даже несмотря на скорую потерю этого уникального для меня человека. Я чувствую, что готова его отпустить, возможно, потому что сама уже очень сильно хочу уйти из этой жизни и этого тела. В то будущее, где меня ждет он. Мы возвращаемся в Карфаген и узнаем, что римляне всё ещё молчат. Они свободно гуляют по городу, не отказывая себе в развлечениях. Я вижу их на рынке почти каждый день, каждый раз сталкиваясь взглядами с Сципионом. Он будто чувствует, когда мои глаза смотрят в его сторону, а может быть, он этого ждет, и потому всегда замечает. Наконец, римляне объявляют о своем намерении продолжить переговоры. Они принимают тело Гасдрубала Боэтарха в качестве компенсации, но этого им мало. Для продолжения мирного договора Римская республика требует сдать всё оружие, что есть у Карфагена. Они объясняют это тем, что раз уж Карфагену всё равно запрещено воевать без дозволения Рима, то и оружие карфагенянам ни к чему, римляне сами вернут им оружие вместе с разрешением вступить в войну, когда придёт время. Тем же вечером созывается срочное собрание сената, на котором один из влиятельнейших сенаторов произносит очень убедительную речь о необходимости покориться воле римлян, дабы избежать войны. Его поддерживает Баннон Тигилла, также держащий очень многих сенаторов под своим влиянием. Его давний противник сенатор Гескон наоборот призывает к полномасштабной войне с Римом, считая требование сдать оружие высшей формой наглости и неуважения. К сожалению, по итогам общего голосования он остается в меньшинстве, и сенат соглашается на условие римлян. Римляне отвечают, что слова не удовлетворят Римскую республику. Римской республике нужны действия. И потому сенаторы сразу же организуют вывоз оружия морем на сицилийский остров, как на ближайшую римскую территорию. На полное разоружение Карфагена уходит чуть больше двух месяцев. Ещё две недели спустя в город почти одновременно прибывают три гонца. Один гонец приносит известие о том, что Гасдрубал Боэтарх отступил и встал лагерем рядом с городом, не заходя за его стены и тем самым лишая палача работы. Второй гонец приносит письмо из Рима. Римские послы тщательно изучают его несколько дней, по истечении которых опять встречаются с герусиями и объявляют ещё об одном условии Рима. Переселить всех жителей Карфагена в пустыню не ближе, чем на две мили от берега. Это уже переходит любые мыслимые границы, и единственное, что остается герусиям, это молчать. Не страшно, если мы оставим эти стены, всегда можно возвести новые. Но просить карфагенян поселиться вдали от берега — это всё равно, что попросить рыбу выброситься на сушу. Наш народ всегда жил морем, и вся наша экономика строится на морской торговле. Без торговли на море, или хотя бы на реке, мы не сможем выжить. Это форменное самоубийство. Третий гонец приносит мне личное письмо от Масиниссы. Он пишет, что сам уже чувствует приближение смерти. Также он пишет о том, что в его прекрасную Цирту уже приходили римляне с предложением помочь им в уничтожении Карфагена. Масинисса отказал, объясняясь тем, что хочет захватить Карфаген собственноручно. Но из-за старости вряд ли сможет и успеет это сделать. Своим сыновьям он также наказал не помогать Риму. Сенат собирается в тот же день, и там снова стоит гробовая тишина. — Мы должны воевать, — произносит сенатор Гескон тихим отчаянным голосом. — Должны, — отзывается Баннон Тигилла, впервые на моей памяти без пререканий согласившись с сенатором Гесконом. И все остальные сенаторы тоже согласны. — Нельзя объявлять войну сейчас, пока римские послы в городе, — произносит Мидес нашептанные мной слова. — Нужно убедить их покинуть город. — Как? — сухо спрашивает Баннон Тигилла, уже не веря в хороший исход. — Можно сказать, что сенат не смог прийти к единому решению, и потому мы будем выносить этот вопрос на народное обсуждение. И поэтому нам нужно время для принятия окончательного решения, — продолжает Мидес говорить за меня. — И как только римляне выйдут за городские ворота, мы запустим все кузни, — подхватывает сенатор Гескон. В его глазах проблескивает воодушевление. — Раз уж мы покорно сдали все оружие, нам ничего другого не остается, как выковать новое. — Часть можно купить у оружейных торговцев, — предлагает один из молодых сенаторов. — Сырьё тоже придётся закупать, — влезает ещё один сенатор с третьей ступени залы. Начинается бурное обсуждение наших дальнейших действий. Самые разные предложения сыплются со всех сторон, высказывается абсолютно каждый сенатор. Суфеты кое-как поддерживают порядок, но дается это им очень непросто. Споры не прекращаются вплоть до рассвета. Это точно самое долгое и самое громкое собрание за все те годы, что я присутствую в сенате. На следующий день герусии разыгрывают спектакль для римлян, очень убедительно показывая растерянность. Римляне дают нам месяц, и судя по выражениям лиц, они остаются довольны результатом переговоров. Мы не дураки, и прекрасно понимаем, что наш маленький спектакль не обманул римлян, и тот месяц, что они нам дали, нужен именно римской армии на подготовку к походу на Карфаген. Римляне покидают город несколько дней спустя, и выковка нового оружия начинается в ту же минуту. Кузни не прекращают работу ни на минуту, не останавливаются даже ночью. Конские волосы, из которых делается тетива для луков и боевых машин, быстро кончаются, и тогда жены сенаторов жертвуют свои собственные волосы и волосы своих служанок на благо города. Вслед за ними и все остальные женщины Карфагена состригают свои косы. Часть войска Гасдрубала Боэтарха возвращается в город для восстановления сил. Возвращаются и мои родные сын и брат, уставшие от долгого похода, вымотанные и эмоционально, и физически. Зато оба живые, и мы с Люцией искренне радуемся их возвращению. Они оба рады, наконец, отоспаться дома в собственных кроватях. Но времени на отдых нет, и на следующий день Гиллимару приходится вернуться к своим обязанностям сенатора. За неделю до истечения установленного римлянами срока сенат направляет дипломатическую группу в Рим, чтобы они попробовали потянуть время и хоть немного отсрочить неизбежную теперь войну. В эту группу общим голосованием выбираются десять сенаторов, в числе которых оказываются Мидес и только возвратившийся Гиллимар. Люция пытается отговорить моего брата, но это уже не в его власти. Я лишь напутствую им обоим вести себя сдержано и не выказывать в открытую свою ненависть к римлянам, находясь на их территории. Мидес обещает писать мне каждый день, отчитываясь об успехах в переговорах. Но ровно в тот день, когда истекает данный римлянами месяц, в город прибывает гонец с одной из пограничных застав. Римское войско уже идет. Я так и не получила от Мидеса ни одного письма. Сенат решает отправить Гасдрубала Боэтарха наперерез римской армии, чтобы задержать их. И в подмогу ему из Карфагена выходит еще один полководец, Ганнон Левк. Город усиленно готовится к осаде. Ганнон Левк и Гасдрубал Боэтарх проигрывают два первых сражения, но умудряются отделаться малыми потерями. К сожалению, в третьем столкновении с римлянами молодой Ганнон Левк погибает от руки Гимилькона Фамеи, назначенного командовать конницей. Всегда выступавший за войну с Римом, громче всех кричавший о необходимости отстоять честь Карфагена в бою, предатель сам переходит на сторону Рима, как только понимает, насколько неравны наши силы. В том же сражении погибает и мой сын Бомилькар. Вместе с тем, в сенат поступает донесение от неизвестного лица о возможном предательстве Гасдрубала Эсоха. В донесении говорится, что как внук Масиниссы, Гасдрубал намеревается предать Карфаген и открыть врата для нумидийских и римских войск. Сенат и суфеты даже не думают разбираться, и сразу же приговаривают единственного оставшегося в городе полководца к смерти. Как бы мне не хотелось, но без Мидеса или Гиллимара я не могу даже попытаться отстоять жизнь своего друга. Приговор исполняется в тот же день. Как единственный оставшийся в живых полководец, Гасдрубал Боэтарх объявляется царем Карфагена. Он возвращается за стены города несколькими днями позже. Больше половины войск потеряны в проигранных сражениях с Римом. Ни разу не победив, Гасдрубал Боэтарх входит в город с высоко поднятой головой. В тот же день он в открытую объявляет о том, что даже находясь на поле боя, смог вычислить заговор казнённого Гасдрубала Эсоха. И тогда все в сенате понимают, что внук Масиниссы был самым наглым образом оговорен и не замышлял никакого заговора. Но страх перед римлянами ослепил сенаторов настолько, что они не смогли разглядеть алчность Гасдрубала Боэтарха и его неуемное желание власти. Раскаиваться уже поздно. Римляне уже стоят у самых стен, и насмехаясь, учтиво стучат в ворота. Люция каждую минуту молится богам о благополучии своего мужа. И потому подарок римлян, переброшенный в мешке через стену, становится для неё ударом. Десять свежеобрезанных голов десяти сенаторов, которые были отправлены в Рим для переговоров, возвращают женам для похорон. По измученным и изувеченным лицам сразу становится понятно, что они были пленниками римлян все это время, а своих пленников римляне никогда не жалеют. Голову Гиллимара Люция хоронит рядом с телом их сына на кладбище за главным храмом города, я хороню голову своего мужа неподалеку, там же, где совсем недавно похоронила Бомилькара. Тем же вечером я захожу к Люции в гости и обнаруживаю её мёртвое тело и записку с просьбой похоронить её рядом с мужем и сыном. И в этот момент я понимаю, что теперь потеряно абсолютно всё, что я приобрела в этой жизни. Я снова одна. И я тоже хочу умереть как можно скорее, но я боюсь, что боги накажут меня за самоубийство так же, как наказали в этой жизни, разлучат с любимым на ещё одну жизнь. Ещё одной жизни без него я точно не выдержу. Я выполняю последнюю просьбу Люции и без интереса наблюдаю конец Карфагена. Римляне довольно быстро прорывают оборону города и врываются на улицы, убивая и калеча всех без разбора. Они врываются в каждый дом, убивают каждого, кто не молит их о пощаде. Часть жителей успевает запереться в главном храме города на вершине холма. Я же остаюсь в своем доме и даже не пытаюсь как-то продлить свою жизнь. Мне безразлично, кто именно убьёт меня, мне не важно, как долго меня будут мучить перед смертью. Я просто хочу умереть. Чтобы родиться заново, чтобы вновь встретиться с моей душой, чтобы опять почувствовать тепло его рук. Несколько римлян врываются в мой дом, и связав, отводят к своему командующему. Им оказывается Сципион, и как только я вижу его довольное лицо, меня одолевает ярость. Я изо всех сил бросаюсь на него, и двое моих конвоиров еле успевают среагировать и удержать меня на месте. — Какая грозная женщина, — с усмешкой говорит Сципион. Он смотрит на меня, гордо задирая подбородок. Я не хочу оправдывать его ожидания, и потому больше не двигаюсь с места и расслабляю напряженное тело, опуская голову. — Где Ваши прекрасные волосы, Элисса? — спрашивает римлянин наигранно расстроенным голосом. Я не отвечаю и не двигаюсь, и по несдержанному вздоху понимаю, что ему это не нравится. В безмолвной тишине проходит несколько минут, и Сципион не выдерживает. Он машет своим солдатам рукой с коротким «Освободите», и я чувствую, как холодное лезвие разрезает туго стянутые на запястьях веревки. Я быстро разворачиваюсь и выхватываю кинжал у обескураженного римского юноши, после чего снова кидаюсь на Сципиона. Он реагирует быстрее своих подчиненных и сразу перехватывает мою руку с кинжалом. В то же мгновение я перекидываю оружие в другую ладонь и молниеносно подношу стальное лезвие к его горлу. Он удивлен моим умелым выпадом и напуган опасной близостью хорошо заточенного металла. Мгновением позже я чувствую удар меча в спину. Один из солдат вонзает холодную сталь в моё тело в попытке защитить своего командира. Мои губы сами собой растягиваются в широкой, немного сумасшедшей улыбке. Из горла вместе с кровью рвётся смех, и я не намерена его сдерживать. — Зачем? — выдавливает из себя Сципион, замечая алую кровь на моих губах и понимая, что именно произошло. — Зачем? Ведь ты могла просто покориться мне, и тогда… — Тогда бы я прожила дольше, а я не хочу. Не хочу больше жить в этом теле, не хочу жить в этом времени, не хочу видеть твою римскую морду! — говорю я ему в лицо, постепенно переходя на крик, не сдерживая слёз. — Ты же отнял всё, что было у меня в этой жизни! Все мои родные и близкие мертвы из-за тебя и твоей проклятой Римской республики! Рим отнял у меня моего любимого сразу же после моего рождения! Какой смысл мне продлевать это мучение? Скажи, римлянин, зачем мне продолжать свои страдания? — Если бы ты стала моей женщиной, ты бы не страдала, — кричит он в ответ с такой яростью в глазах, что мне снова становится смешно. — Почему ты смеешься? Что смешного я сказал? Ответь! — Почему смеюсь? Да потому что ты смешон в своей самоуверенности, Сципион, — отвечаю я, чувствуя, как слабеет мое умирающее тело, как немеют обескровленные конечности. — Только смерть может прекратить мои страдания. Не думаешь же ты, что так же силен, как сама смерть? — Если я убил всех, кто был тебе дорог, то да, тогда получается, что я обладаю не меньшей силой и властью, — серьезно отвечает мне римлянин. А я смеюсь ещё громче. — Ты глуп, если так считаешь. Ты не смерть, ты лишь её смиренный послушный инструмент. И даже сейчас. Ты лишь инструмент в руках смерти, которая вот-вот прекратит мои страдания. Мои слова звучат глухо, потому что говорить громче уже не хватает сил. Мое тело обмякает, наваливается на Сципиона, который аккуратно придерживает меня за окровавленную спину. Кинжал давно уже выпал из моих холодеющих пальцев. Я тяжело дышу в шею римлянина, дожидаясь очередного конца, полного погружения моего разума в вязкую чёрную пустоту. — Я не верю, что тебя можно осчастливить только смертью, — шепчет он обречённо в мои короткие волосы, крепче прижимая к себе. — Не смертью… Новым рождением, — отвечаю я хриплым шёпотом. В глазах темнеет, тело сковывает могильным холодом. — Наконец-то, мы встретимся… Я уже почти не чувствую своё тело. Последний вздох срывается с моих холодных губ. И я чувствую его тёплые объятья, тёплые большие руки. Я так хочу увидеть его в той новой жизни, что ждет меня впереди. Я так сильно соскучилась, настолько истосковалась. Пожалуйста, прошу, молю, окажись передо мной, когда я снова открою глаза. Любимый мой, не бросай меня, пожалуйста…