Безжалостно Время

Я резко распахнула глаза, делая глубокий вдох, всё ещё ощущая тот давний холод. В голове эхом бились те последние мысли, та отчаянная мольба. Окажись передо мной, когда я снова открою глаза. Но перед глазами был лишь пустой потолок, а пару мгновений спустя в поле зрения появилось обеспокоенное лицо Паши. Его не было. Ни в одной жизни его не было. Умирая на руках ненавистного мне римлянина, я была уверена, что в следующем рождении точно встречусь с моим связанным. Но его не было. Двадцать две жизни я прожила в одиночестве, каждый раз умирая с надеждой, что уж в следующий раз мы точно встретимся. Но его никогда нигде не было. А может, его уже никогда… В груди остро кольнуло, дыхание сбилось, будто меня ударили в солнечное сплетение. Я зажмурила глаза и почувствовала резь в горле, и далеко не сразу услышала почти нечеловеческий вой. Мой собственный голос, искаженный древней, только что пробужденной, болью, звучал как рёв умирающего в капкане зверя. И мой капкан зовётся одиночеством. От крика болели лёгкие и выгибало дугой спину, пальцы сами собой зарылись в мои теперь рыжие волосы, с силой дёргая вперед, чтобы было больно, чтобы хоть немного отвлечься и заглушить то, что осталось во мне от самой давней моей жизни. Невыносимую боль одиночества, холодную черную бездну, что с каждым рождением всё больше и больше поглощала мою душу, кусочек за кусочком. Эта была последняя моя жизнь, оставшаяся в мнеме. Последняя жизнь, которую мне позволено помнить. А я так и не вспомнила его. Единственное, что мне осталось, — это ощущение тепла его рук, такое мимолетное, такое эфемерное. И те руки, что сейчас пытаются меня обнять, утешить, успокоить, они не те. Они тоже теплые, но я ощущаю их только кожей. Его руки я чувствовала каждой клеточкой совсем ещё небольшого тела, я чувствовала его душой. — Марина, что с тобой? Ответь мне уже, наконец! Хоть что-нибудь скажи! — кричал Паша где-то на задворках сознания. Он волновался, тряс меня, пытался добиться любой более-менее человеческой реакции. Но я продолжала реветь зверем, не обращая внимания на все его попытки. — Марина, — вдруг позвал знакомый голос с хрипотцой, пробиваясь сквозь мой крик, как лучик солнца через серые облака. — Марина, ты меня слышишь? Ко мне взывал Неизвестный. Не знаю, почему, но игнорировать его я не могла и не хотела. Залитые слезами глаза сами начали искать знакомый силуэт. И наши взгляды встретились. Я перестала кричать, но остановить рыдания была не в силах. — Марина, я задал вопрос. Ты меня слышишь? — грозно произнес Александр Григорьевич. Его серьезное лицо придвинулось ближе. Похоже, он отогнал Пашу от моего лежбища, и сам присел на край мягкой кожаной обивки. Я немного успокоилась от звука его голоса, и быстро оглянувшись, сразу узнала знакомую гостиную с забитыми под завязку книжными шкафами. Я лежала на кожаном диване в квартире Неизвестного, на котором всегда спала после каждой нашей попойки с Пашей. — Марина, — вновь позвал он, привлекая моё внимание. — Слышу, — тихо проныла я в ответ, всматриваясь вглубь его светлых, ещё молодых глаз на старом морщинистом лице. — Болит? — спросил он как у маленькой девочки, поглаживая рукой мои волосы. Я кивнула, еле двигая головой. Потому что это действительно больно. Больно осознавать, что в следующей жизни я не вспомню даже это мимолётное призрачное тепло его рук. Я лишусь его навсегда. Навсегда потеряю того единственного человека, которого не должна была потерять. Почему наша судьба сложилась именно так? Почему Время так безжалостно отняло нас друг у друга? Почему, почему, почему?.. — Марина, что ты вспомнила? — продолжал допытываться Неизвестный. Я покачала головой. — Скажи мне, — с мольбой в голосе просил он, держа в руках моё лицо и всматриваясь в глаза. — Марина, пожалуйста, скажи мне. — Его не было, — проскулила я, снова закрывая глаза и заново начиная рыдать. — Его снова не было рядом! Я опять начала орать, надрывая горло, обжигая лёгкие воздухом, выгибая спину. — Успокойся, прошу тебя! — молил Неизвестный, пытаясь меня перекричать. Он переместил руки мне на плечи, а я потянулась к нему. Он был не такой тёплый, как Паша, но его тепло ощущалось совсем по-другому. К нему хотелось тянуться. И я тянулась, потому что оставаться и дальше один на один с этим холодным мёртвым одиночеством сил уже нет. Неизвестный сразу понял, почему я тяну к нему ослабевшие после воспоминаний руки. Он обнял меня и начал трепетно гладить по спине. А я уткнулась в него, как в большую подушку, и опять заплакала навзрыд. — Всё хорошо, моя милая, всё хорошо, я здесь, здесь, — шептал он мне на ухо, не прекращая поглаживать мою дрожащую от рыданий спину. — Я здесь, с тобой, все хорошо. Всё обязательно будет хорошо, слышишь? Я обещаю тебе, милая моя, все обязательно будет хорошо. Я всё исправлю, всё сделаю, только не плачь так сильно, пожалуйста… Он ещё долго шептал мне малосвязанные утешительные слова, уговаривал успокоиться, обещал всё исправить, но исправлять уже нечего. С нашей последней встречи прошло так много времени, двадцать две жизни минуло, и двадцать третья может закончиться в любую минуту. И тогда оборвется последняя ниточка, которая связывает меня с моей второй половиной. И это по-настоящему страшно. Я так и заснула в объятьях Неизвестного, но я отчетливо помню его слова, когда он уже укладывал мою голову на подушку дивана. Или то был уже мой сон? Скорее всего последнее, потому что старый профессор не мог сказать мне: «Прости, любимая, меня не было слишком долго». Да, это точно был сон. Потому что такие слова мне мог сказать мой связанный. Но Неизвестный не он, у него другая метка. Когда я проснулась утром, старичок вовсю хозяйничал на кухне, не забывая припрягать и своего внучатого племянника. Профессор что-то жарил на сковороде, а Паша воевал с заморской машинкой для кофе. Стоило им увидеть меня в проеме кухни, как оба почти в унисон послали меня в ванну промывать мои зарёванные глаза, которые, кстати говоря, очень неприятно жгло. Уже умывшись и приведя лицо в более-менее удобоваримый вид, я вернулась на кухню и впёрлась взглядом в спину Неизвестного. А когда он повернулся, меня вдруг охватил страх. Мне было страшно смотреть ему в глаза. В голове крутились слова из сна, прозвучавшие в усталом сознании голосом старого профессора. И я испугалась того, что могу увидеть на дне его глаз. Что, если там будет безразличие или жалость? Или брезгливая неприязнь, как во взглядах воспитателей из детдома после таких же обмороков и пробуждений, как вчера? Но больше всего страха вызывает нечаянная мысль, что на дне его зрачков я увижу заботу и нежность, потому что именно этого я больше всего сейчас хочу увидеть. Ведь тогда мне ещё сложнее будет убедить себя в том, что те слова были лишь сном. Завтракали мы в тишине, и только под конец трапезы, пока Паша убирал со стола тарелки и чашки, Неизвестный объявил, что даёт нам сегодня выходной. Мне нужно прийти в себя после вчерашнего, а Паше он дал ответственное задание следить за моим состоянием и не давать мне снова реветь белугой. Но я отлично проревелась вчера. Как и двадцать один раз до этого, сейчас я чувствовала лишь усталость и опустошенность. На самом деле, мне бы было легче пойти на занятия и занять себя учебой, вслушиваться в чужие голоса, и не плавать в своих мыслях, как в вакууме. — Ты из-за вчерашнего такая подавленная? — спросил Паша, устав от гнетущего молчания. Мы сидели всё в той же гостиной с книжными шкафами. Я продолжила молчать и смотреть в одну точку. Я хотела ответить, но в голове было пусто. — Ты вчера так сильно кричала и плакала. Это из-за воспоминаний о прошлой жизни? Я немного заторможено кивнула. Я даже открыла рот, чтобы что-то сказать, но с губ слетел только усталый вздох, потому что слов не было. — У тебя всегда так? Ну, после воспоминаний? — продолжал Паша свой односторонний диалог. Я опять кивнула. Мысли снова начали возвращаться из прошлого в эту реальность, но они были вязкими и тягучими, как загустевшая смола, и вычленить из этого тягучего потока что-то определенное я не могла. — Расскажи, что было вчера, — наконец, смогла я сформулировать цельную фразу. Голос был хриплый, как после долгого болезненного сна. Я выпала из настоящего на несколько часов, и было бы неплохо этот пробел заполнить. Хотя бы словами Паши. — Вчера? Ты грохнулась в обморок, а очнувшись, очень страшно ревела, — ответил мне Паша с укоризненными нотками в голосе. Я перевела на него такой же укоризненный взгляд. Похоже, я, наконец, начинаю приходить в себя. — А, ты про то, что было, пока ты в отключке валялась? Ну так ничего особенно не произошло. Все переполошились из-за тебя, кто-то кричал, что нужно скорую вызвать. Но дед всех перекричал и сказал, что для тебя, мнемоника, это нормально, и нужно просто оставить тебя в покое. Никогда не думал, что он может так грозно кричать. Он попросил меня отнести твою тушку в его кабинет на кафедре, потому что там есть диван, а потом мы с ним вернулись, и он продолжил лекцию. Сказал, что ты очень удачно грохнулась, рассказал, что конкретно с тобой произошло… Он сказал, что ты заново переживала одну из своих прошлых жизней. Ты поэтому так сильно кричала? — …Нет… Не совсем, — сбивчиво ответила я. Судя по выражению глаз, Паша ждал разъяснений, и ответ «не совсем» его не удовлетворял. Я прочистила горло, чтобы объясниться, но нужные слова никак не подбирались. — Я… Я вспомнила самую давнюю свою жизнь. В той жизни мой связанный был моим отцом, и он умер почти сразу после моего рождения. И единственное, что я запомнила, это тепло его рук. И больше ничего. Это вообще единственное, что я вспомнила о нём за все мои жизни. Потому что больше мы ни разу не встречались. И сейчас… Я боюсь, что мы вообще больше никогда не встретимся. Я замолчала. Сказать что-то еще, но что именно? Я опять начала погружаться в свои мысли о прошлом и свои страхи навсегда остаться одной, без него. Паша тоже молчал. Может, он ждал, что я продолжу, может удовлетворился моим ответом. — Что с того, что вы больше не встретитесь? Разве что-то изменится? — вдруг спросил Паша, внимательно всматриваясь в мое лицо. Меня будто током ударило, больно и неприятно. Тягучий поток мыслей резко прервался, оставив в голове звенящую пустоту. Что он сейчас сказал? Что с того? Что изменится? Неужели, он действительно не понимает? — Ты это сейчас серьезно? — глухим голосом переспросила я, не понимая, как можно задавать такие вопросы. Паша кивнул, сохраняя лицо серьёзным. — Что изменится? Да ничего не изменится, понимаешь? Если мы так и не встретимся, ничего не изменится. Я так и буду утопать в этом грёбаном одиночестве, которое мне до одури уже надоело. — Ты ведь не одна, — возразил Паша, сдвигая брови к переносице. — У тебя ведь в каждой жизни есть семья и друзья… Его речь прервал мой смех, сначала тихий, но с каждой секундой он становился громче. Это уже почти истерика, и слёзы уже были где-то рядом. — Ты чего смеёшься? — спросил Паша, ещё сильнее сдвигая брови. И мне вдруг стало ещё смешнее. Я начала смеяться в голос, громко, до боли в горле и лёгких. — Знаешь, Паш, а я тебе завидую, — устало произнесла я, когда отсмеялась. — Ты ведь после смерти ничего не вспомнишь. Ты не вспомнишь никого из своих друзей и родных. Ни меня, ни свою мать, ни своего деда. Ты легко привяжешься к новым родителям в следующей жизни, легко заведёшь новых друзей, легко полюбишь другую девушку. А вот я так не могу. Я помню своих предыдущих родителей. И я помню, как они меня боялись, презирали и ненавидели за мою мнему. Я помню, как один из отцов отвел меня в глухой лес и оставил там умирать. Мне тогда было шесть лет. Я помню, как одна из матерей пыталась задушить меня подушкой в ту же ночь, когда я вспомнила свое мнемотическое число. Я помню, как другая мать зарезала меня сразу после того, как я вспомнила первую жизнь. Я помню, как мои прошлые родители продали меня в бордель в девять лет, потому что боялись моей ненормальной памяти. И я помню, как родители в этой жизни сдали меня в детдом, потому что дочь-мнемоник портит их авторитет в обществе. Каждый чёртов раз я боюсь, что мои новые родители меня не примут. Но были у меня в паре жизней родители, которые меня любили. И та мать, что пыталась меня задушить, не смогла этого сделать из-за отца, который её остановил. Он меня любил, и поэтому сейчас я очень сильно по нему тоскую. Мне так сильно его не хватает, вот прям сейчас. Потому что он всегда очень тепло обнимал меня, когда мне было плохо. Но его больше нет. И никогда не будет. И даже если я вдруг встречу его в новом рождении, он уже не будет моим отцом, он не будет меня помнить. И он уже никогда не будет меня обнимать с той же заботой и нежностью. И ты тоже. Ты тоже после этой смерти уже никогда не будешь испытывать ко мне тех же чувств, что испытываешь сейчас. И если бы я вдруг в тебя влюбилась, то потом, в следующих жизнях, я бы так сильно страдала из-за этой любви, что и представить сложно. Паша слушал, внимательно, вдумчиво, продолжая хмурить брови и пару раз закусывая немного пухлую нижнюю губу, когда мой голос срывался от нахлынувших эмоций. А я всё говорила, и не могла остановить этот словесный понос, который на самом деле никому не нужен, ни мне, ни ему. Потому что я не привыкла жаловаться кому-то о своих страданиях, в большей степени надуманных и навязанных природным упрямством и поистине бараньей упертостью. Я могу пожаловаться о всех своих горестях моему связанному, потому что ему важно всё это знать. Точнее, я могла ему пожаловаться, потому что ему было важно. А теперь его нет, и жаловаться некому. И в грудь опять острием копья врезается боль. — Страдала бы так же, как страдаешь сейчас от любви к своему связанному? — спросил Паша после продолжительной паузы. — С моим связанным всё совсем по-другому, Паш, — ответила я, тяжело вздыхая. — И как же это? Как по-другому? — допытывался Паша, сверля меня внимательным серьёзным взглядом. — Он… Он тоже мнемоник, но он помнит меньше жизней, чем я. Так что меня он тоже уже забыл. — Тогда в чём разница? — В том, что с ним это не важно. Я уверена в том, что он полюбит меня заново, потому что я его связанная. И в следующей жизни он уже будет меня помнить. И потом тоже, в каждой следующей жизни он будет помнить меня. И будет любить. Всегда. На этом наш разговор затих. Паша не знал, что ответить на мою долгую эмоциональную речь. А я уже не хотела ничего добавлять. Потому что с одной стороны добавлять было уже нечего. А с другой… Он ведь действительно меня не помнит! Если уж я прожила без него двадцать две жизни, то и он прожил не меньше. Тогда получается, что он уже очень давно меня забыл. И может быть, он уже и не хочет меня вспоминать. Что если я ему уже не нужна? Что если и он теперь меня не примет с такой мнемой? Что если он уже давно любит кого-то другого? Я ведь знаю, что он очень преданный и верный. И от этого мне стало страшно. К нашему великому облегчению, Неизвестный пришел очень скоро и прервал наше неуютное тяжелое молчание. Первым же делом он спросил о моём состоянии, отдельно спросил про настроение и долго внимательно всматривался в самую глубину моих глаз, явно желая прошарить каждый уголок внутри меня и лично убедиться в том, насколько нагло я вру, отвечая, что всё отлично. Потом за чашкой чая он с энтузиазмом рассказывал о свежих сплетнях со своей кафедры, интригуя словами, что завтра обязательно объявит на потоковой лекции очень важную и волнующую новость, так что всем нужно быть обязательно. На следующий день действительно собрались практически все студенты, даже постоянные опаздуны почти все пришли вовремя. Про важную волнующую новость успели растрезвонить уже по всему институту. Все громко перешептывались, пока Неизвестного ещё не было в аудитории. Наши одногруппники пытались выведать у Паши детали, чтобы быть в курсе раньше всех остальных. Больше всех старалась прекрасная Юлия, ещё выразительнее чем обычно строя Паше глазки. Староста покосился на неё с нехарактерным для него обиженным прищуром. Чтобы этот каблук еще и обижался, нонсенс. Старый профессор по своему обыкновению зашел сразу, как только затих противный, слишком громкий даже для такой огромной аудитории звонок. По обыкновению пронес свой кожаный саквояжик к преподавательскому столу. По обыкновению молча достал методичку и пару толстенных тетрадей, исписанных слегка дёрганым почерком. Будто ничего необычного и не случалось, будто не он вчера чуть не разлил весь чай, пока эмоционально махал руками, наглядно показывая величину будущей новости. И все студенты замерли в мучительном ожидании этой самой новости, и уже начиная сомневаться, что Неизвестный действительно что-то скажет. Но он сказал. — Приветствую всех, сегодня начну с важного объявления, — произнес он, поправляя очки с тёмной роговой оправой в нагрудном карманчике вельветового пиджака. — Вчера наши замечательные архивариусы закончили заносить ваши данные во Всемирный архив душ, и совершенно случайно обнаружили одну интересную вещь, когда мельком сравнивали ваши метки с метками студентов старших курсов. Сердце вдруг сбилось с привычного ритма. Архивариусы что-то нашли при сравнении меток. Самый логичный вывод: они нашли совпадение у двух человек. Они нашли пару связанных. Но как же мала вероятность, что нашли именного моего связанного. И как же болезненно пульсирует глубоко внутри надежда. Старая, потасканная, почти убитая, воскресает уродливым зомби, чтобы ещё раз побольнее укусить. Неизвестный перевёл взгляд на парня в середине второго ряда, чуть правее и ниже того места, где села я. Парень же упорно продолжал делать вид, что его это никаким боком не касается, слегка повернув голову в мою сторону. Но я видела, как еле заметно подрагивают его ресницы. Полудохлая зомби-надежда всё-таки сомкнула свои корявые зубы где-то в районе моей шеи, где-то совсем рядом с сонной артерией. — Поздравляю, Сокольский, мы нашли твоего связанного.