Безжалостно Время

Ирландия, 6 лет

Я не понимала этого волка. Он мог ещё ночью убить меня, и тогда следующие несколько дней он был бы сыт. Но вместо этого он ушёл на охоту с рассветом, а потом шёл по моему следу с добычей в зубах. — Я не могу съесть его сырым, мне нужно его пожарить, — сказала я волку, не отрывая взгляда от его светлых жёлтых глаз. Волку не понравился запах костра и вид пламени. Он ушел ещё до того, как я разделала небольшую тушку и насадила её на палку. Когда кролик был почти готов, где-то рядом послышался протяжный волчий вой. Вожак созывал стаю. Их я встречала одна. Я не пыталась убежать или спрятаться. Куда вообще может спрятаться маленькая девочка в лесу от стаи голодных волков? Да и бежать — только зря расходовать силы. Я сдалась ещё в тот момент, когда спина отца скрылась за деревьями. Но мой волк не сдался. Он неожиданно появился у меня за спиной. Стоял, вздыбив шерсть на спине, и рычал. Низко, тихо, неуверенно и забито. Скорее всего, это была его бывшая стая, из которой его выгнали прошлой ночью. — Не надо, не защищай меня. Но он и не думал меня слушать. Легонько боднув меня головой в плечо, он вышел вперед и встал прямо перед вожаком. Огромный серый волчище скалился и рычал в ответ, тоже низко, тоже тихо, но он был полностью в себе уверен. Мой волк казался еще совсем неопытным волчонком на его фоне. Возможно, так оно и есть. Молодой избалованный волчонок захотел власти, бросил вызов вожаку, но проиграл и был изгнан из стаи. И теперь он ищет новую. И похоже, что он нашел её во мне. От этой мысли вдруг стало тепло, и на губах расцвела непроизвольная улыбка. Неужели, я хоть кому-то нужна в этом мире? Во мне не было страха, когда вожак недвусмысленно посмотрел на меня, облизнув длинные белые клыки. Отчасти из-за того, что я и так уже смирилась с коротким сроком этой жизни, отчасти из-за того, что мой волк наклонил ниже голову, чтобы поймать взгляд вожака, и зарычал в разы громче, угрожая, защищая меня. Теперь он уже не выглядел провинившимся щенком. Он рычал грозно, рождая гортанью гораздо более глубокий низкий звук, вгрызаясь когтями в чуть рыхлую лесную почву, разминая торчащие лопатки. Он злился и гневался от того, что вожак покусился на мою жизнь. Вожак кинулся в атаку первым. Мой волк с поразительной ловкостью избежал его зубов и напал в ответ, вскользь задевая шею. И вожак отступил, продолжая рычать, но уже не так уверенно. Два зверя будто поменялись ролями, и теперь уже большой опытный вожак глядел побитой шавкой, а молодой волчонок с засохшей кровью на боку своим неистовым утробным рыком обещал смерть всем и каждому, кто посмеет ему перечить. Стая, не готовая нести потери, отступила. В гневе мой волк был прекрасен.

***

В аудитории воцарилась абсолютная тишина. Не было слышно даже дыхания студентов. Сокольский, которому сообщили такую неожиданную новость, сидел ровно в той же позе, вполоборота к Неизвестному, только его густые тёмные брови были теперь сдвинуты к переносице, почти сливаясь в одну изломанную линию. — Это студент с третьего курса факультета Сведения истории. Его зовут… — продолжал говорить профессор, но резко повернувшийся к нему парень его прервал. — Стоп! — почти крикнул Сокольский, не просто так за глаза прозванный «истеричкой». — Его? Это что, парень? — Да, именно так, друг мой. Ничего страшного, такое иногда случается. Так вот… — Нахер мне нужен связанный-парень?! — крикнул он, не давая Неизвестному закончить. А внутри меня начала закипать ярость. Жгучая, тупая ярость. Я готова была молиться всем людским богам, чтобы нашелся мой связанный. А этот дебил просто так заявляет, что ему не нужна его вторая половина. Да если бы я была на его месте… — Лично ему это скажете, Сокольский, — прервал поток моих мысленных возмущений строгий голос Александра Григорьевича. — Моя задача устроить вашу встречу. Остальное будете выяснять между собой без лишних свидетелей. — Я не гей! — опять закричал парень с истерическими нотками в голосе. — Не надо причислять меня к педикам без моего ведома! — Вы действительно не гей, — подтвердил Неизвестный, утвердительно кивнув. — Вы дурак, судя по всему. По аудитории прокатился смешок, а сам Сокольский возмущенно надул пунцовые щеки, чуть не пыхтя от недовольства. Неизвестный же в лице не поменялся, но во взгляде его горел гнев. Истинный праведный гнев, направленный на несмышлёного юнца, не осознающего свою глупость и слепо верящего в свою правоту. — Связанный — это ваша вторая половина, ваша душа. Как и вы его. И он хочет с вами встретиться и имеет на это полное право. Наш институт и Всемирный Архив Душ существуют в том числе, чтобы помогать людям находить связанных. К сожалению, сейчас у нас нет достаточных технологий, чтобы как-то автоматизировать этот процесс, и поэтому все совпадения приходиться искать вручную. Архивариусы очень много времени потратили, чтобы найти вашу пару. И я не позволю вам пустить прахом все их труды. В голове крутился бешеный водоворот проклятий в адрес тупня Сокольского, потому что «Я не гей» — это самый дебильный аргумент для отказа от своей второй половины, какой вообще способен придумать человеческий мозг. И среди этого нескончаемого потока оскорбительных эпитетов проскочила нечаянная мысль. А что если я тоже не нужна моему связанному? Тело пробило холодом, страхом выморозило всё нутро. Душа застыла ледяным осколком, впиваясь острыми краями в свою застывшую оболочку. Эхом на задворках сознания крутились самые страшные для меня слова. Не нужна. К глазам стали подступать слёзы. Только разреветься в аудитории прямо перед всеми не мешало для полного счастья. И что страшнее — разреветься перед Неизвестным. Надо всеми силами сдержать наступающую истерику. Надо успокоиться. — Не хочу я, чтобы Бог или кто-то там ещё решал за меня, кого мне любить! — продолжал возражать Сокольский. — Никто за вас ничего не решает. Но и вы не решайте за своего связанного, — настаивал Александр Григорьевич. — Что бы вы ни думали и не говорили, он ваша вторая половина, и этого не изменить. Вы не обязаны безоговорочно его любить, вы можете просто дружить. Не редки случаи, когда связанные одного пола были друзьями всю жизнь. Я лично знаю двух девушек, у каждой из которых есть своя собственная семья: муж, дети. У них одна метка, и они очень близкие подруги без какого-либо романтического подтекста. Да. Правильно. Плевать, если он уже любит кого-то другого, я могу быть рядом просто как друг. Неважно, как и в какой роли, я просто хочу быть рядом с ним… — Я не хочу с ним ни дружить, ни видеться. Вообще никак не хочу с ним пересекаться! — чуть не кричал парень, сидящий прямо передо мной. Я не уловила тот момент, когда моя рука потянулась к Сокольскому, не почувствовала, как всё тело поднялось над партой, не запомнила, как сомкнула пальцы на его воротнике и дернула на себя. Но стоило столкнуться с его ошарашенным взглядом в нескольких сантиметрах от моего лица, как меня будто разрядом молнии прошибло. Чувство опустошения и холодный страх отступали, опаленные жгучими всполохами гнева и ярости. — Думаешь, ты такой крутой? Сидишь тут и с видом знатока говоришь, что ничего не хочешь. Думаешь, в этой вселенной найдется хоть один человек, кроме твоего связанного, согласный терпеть все твои заскоки и истерики на пустом месте? Слова рвались сами собой. Тихий голос дребезжал, становясь громче с каждым сказанным словом. И чем громче я говорила, тем сильнее дрожал мой голос. Глаза застилало туманной пеленой. — Даже видеть его не хочешь? Думаешь, он горит желанием увидеть на месте своей второй половины ссыкливую бабу в теле тощего неказистого паренька? Будь я на его месте… Я замолчала. Рука, которой я удерживала воротник его футболки, дрожала. Если бы я была на его месте… Если бы моего связанного нашли… Каким бы он ни был, я бы… — Будь я на его месте, всё равно была бы рядом с тобой, — тихо закончила я, чувствуя влагу на щеках. Я расслабила пальцы, выпуская ткань чужой одежды. Не сдержалась. Накричала на Сокольского и всё-таки расплакалась. — Прошу простить, — чуть громче сказала я куда-то в сторону доски и кивнула Паше, чтобы он выпустил меня к проходу между длинными партами. Он обеспокоенно смотрел на меня, но я не позволила ему поймать мой взгляд. Быстрее, выйти из аудитории, пройти коридор, спуститься на первый этаж, выбежать из здания. Скорее, скорее, пожалуйста, скорее. Неважно, от чего я бежала, неважно, от кого. Лишь бы подальше. Только сейчас, совсем на чуть-чуть.

***

Индия, 24 года.

Я писала очередной дневник, записывала всё, что помню об одной из прошлых жизней. Я вспоминала его. Вырисовывала его образ словами на бумаге. Он не был идеальным мужчиной, у него были свои недостатки, как у любого другого человека. Но я и их любила. Всегда буду любить. — Опять пишешь, сестра? — раздался голос Акила со стороны дверей. — Да, хочу описать все жизни, что помню, — ответила я. — И зачем тебе это? Ты же и так ничего из этого не забудешь. — В следующих жизнях забуду. К тому же… Ты что-то хотел, брат? — перескочила я на другую тему. Не надо ему знать, что я снова изнываю от тоски по тому человеку, что навеки завладел моим сердцем еще в самом начале Времен. — Его величество хочет, чтобы ты присутствовала на собрании. Ты ведь тоже его советник. — Его величество же не велел звать его по титулу, — поддразнила я Акила, позволяя себе посмеяться, когда он опять закатил глаза. — Раджа как будто совсем не понимает, что такое статус правителя и как важно его поддерживать даже внутри семьи. Только ты не смей брать с него пример! — нравоучительно грозным тоном отозвался он. — Я подумаю над этим, — не тая весёлой усмешки, ответила я, вставая из-за стола. Акил никогда не был болтуном, но на пути к залу собраний он был слишком тихим. И чем ближе мы подходили к заветной двери, тем сильнее напрягались его плечи. Не дойдя буквально нескольких шагов, Акил остановился. — Что случилось, брат? — Сарасвати, — позвал он, поворачиваясь ко мне и смотря внимательным взглядом в глаза. Его что-то очень сильно тревожило. Что-то, что я не увидела ещё в своих покоях, потому что не смотрела ему в глаза, поглощенная своими воспоминаниями о счастливых прошлых жизнях, проведенных рядом с ним и лишенных этого жгучего чувства одиночества, причиняющего теперь столько боли. — Кое-кто из министров не согласен с политикой Ражди относительно сборов налогов. — Это не удивительно, ведь брат велел брать с богатых больше, чем с бедных. Конечно же, министров это не устраивает, потому что они тоже богаты и их это тоже касается. Но ведь не их недовольство стало причиной твоих тревог, так? Акил опустил взгляд и слегка улыбнулся. Он слегка кивнул, подтверждая мои слова. — Боюсь, меня хотят втянуть в заговор против Раджи, и я боюсь, что могу поддаться. У меня ведь не меньше прав на трон, чем у него, но свергать его из-за собственной корысти… — Не бойся, брат Акил. Я знаю, что ты точно не навредишь брату Радже. — Откуда такая уверенность в твоем голосе? — Просто ты лучший старший брат в этом мире, и ни за что не поставишь свои интересы выше жизни своего брата. К тому же, Раджа делает всё возможное, чтобы у тебя было не меньше власти, чем у него. А я помогу вам двоим не сбиться с пути. Поэтому просто делай то, что считаешь нужным. Об остальном я позабочусь. Брат смотрел на меня, улыбаясь настолько тепло, что я могла бы почувствовать это тепло собственной кожей. Эта улыбка стоила дороже всех сокровищ мира, потому что шла от сердца и принадлежала только мне. Потому что почти никто в других жизнях мне так не улыбался. Никто, кроме него.

***

Наверное, я замерзла, потому что выбежала из универа без куртки и долго сидела на бетонной ступеньке под дверью квартиры Неизвестного. Но холода я не чувствовала. Возможно потому, что после той истерики в аудитории, в теле опять поселилась обреченная пустота. Будто я вся вдруг превратилась в пустую оболочку самой себя, в жалкую тень, оставленную человеком, который когда-то помнил объятия единственных любимых рук. На улице уже начало смеркаться, когда я услышала тихие неторопливые шаги в районе первого этажа, и почему-то с лёгкостью признала в них шаги старого профессора. Он остановился, когда заметил мою скорченную фигуру. Ожидал ли он увидеть меня тут? Думал ли он, что я пойду именно к нему? Думала ли я, что бессознательно притащусь именно сюда? Почему я тут? Неизвестный тяжко вздохнул и продолжил подниматься по лестнице. Каждый его шаг тихим эхом отдавался от стен, и такое же эхо рождалось где-то в глубине моей черепной коробки. Мне было страшно поднимать голову. Возможно, я буду сидеть тут до следующего утра, если он скажет мне идти в общагу. Ключ скрипнул в замочной скважине за моей спиной, дверь открылась, и шаги Неизвестного удалились вглубь помещения. — Закрой за собой дверь, будь добра, — раздался из недр квартиры усталый голос с почти родной хрипотцой. Вроде бы я встала с насиженного места и прошла внутрь, вроде бы захлопнула железную дверь и повернула шпингалет, но тело при этом будто действовало само по себе. Я не ощущала прикосновения к металлу, не чувствовала изменение температуры окружающего воздуха. Но стоило Неизвестному аккуратно взять меня за запястье, как всё тело прожгло теплом его чуть шершавой кожи. Он осторожно потянул меня в сторону ванны и мягким голосом сказал принять теплый душ, чтобы согреться. И я послушалась. Как тряпичная кукла в руках умелого кукловода, я слушалась любого его слова, и я не знаю, почему. Я просто не могла по-другому. Дверь я не закрывала. Просто разделась и залезла под теплые струи. Кожа постепенно прогревалась. Прогревалось ли нутро — не знаю. Неизвестный открыл дверь ванной, протянул руку с махровым халатом внутрь, оставаясь за пределами комнаты, и повесил его на крючок на стене рядом с парой полотенец. В его движениях не было ни капли смущения, он просто делал то, что должен был. Когда я вышла в тёплом халате, он сидел в гостиной, заставленной книжными шкафами, и пил чай. На столе рядом с ним стояла ещё одна чашка, явно оставленная для меня. Я села на кресло и взяла теплый фарфор в руки. Чай успел немного остыть, но всё равно согревал изнутри. Согревал сильнее, чем должен был. — Там водка? — спросила я, впервые за вечер поднимая на него глаза. Смотреть на меня в ответ он даже не собирался. В груди тихонько скрипнула обида. — Это было бы слишком вульгарно. Там бурбон, — ответил профессор, всё ещё продолжая смотреть куда-то в сторону. — Ммм, понятно, — промямлила я в чашку, после чего залпом допила остатки чая. — А можно ещё этого чая, только без чая? Неизвестный усмехнулся и чуть наклонился вперёд, шаря рукой рядом со своим креслом. — Вы более предсказуема, чем были утром, моя дорогая, — сказал он, доставая початую бутылку и выставляя её на стол. Он без лишних слов налил мне полную чашку золотистого алкоголя родом из Америки. Точнее, из штата Кентукки, если верить этикетке. Себе он тоже до краев долил бурбона, смешивая с остатками чая. Мы пили в молчании. Старый профессор думал о чём-то своем, флегматично водя пальцами по краям кружки, а я лишь наблюдала за его руками, на которых слишком отчетливо виднелся отпечаток Времени. Горло обжигало этим жидким золотом, не тлеющим пламенем опускаясь всё ниже по пищеводу, оседая раскаленным углём где-то в желудке. Сидя вот так рядом с этим человеком, распивая жгучий алкоголь, я постепенно оживала. Я разглядывала его морщины, наслаждалась его спокойствием, тонула в тихих огнях его глаз. — Он согласился на встречу? — спросила я, допивая уже вторую чашку бурбона. — Да, согласился, — ответил Александр Григорьевич, всё также смотря мимо меня. — Похоже, твои слова всё-таки зацепили его и заставили изменить решение. Я представил их друг другу и выпроводил с территории университета. Пусть пообщаются где-нибудь в неформальной обстановке. — Как мы с вами сейчас? — перебила я, чувствуя, как губы расползаются в странной улыбке. Но стоило моим глазам наткнуться на чуть расширившиеся зрачки Неизвестного, как улыбка на моем лице стала ещё шире. Да, Александр Григорьевич, это откровенный, совершенно бесстыдный подкат. И вам ни за что не скрыть, что вам это нравится. Потому что это именно тот взгляд, которым мужчины смотрят на желанных женщин. Тот взгляд, что вызывает у меня отвращение уже больше двадцати жизней подряд. Тот взгляд, что сейчас мне до безумия приятен. Я явно пьяна. — Да, как мы сейчас, — согласился он, также растягивая губы в шальной улыбке. — Вот только ситуация у нас совершенно иная. — Почему же? — с легким кокетливым смешком спросила я. Это чистейшая провокация. Но, о Время! Как же мне сейчас хорошо! Неизвестный медленно поднялся из своего кресла, сделал пару шагов в мою сторону, остановившись вплотную к моему креслу. Глаза в глаза. Этот зрительный контакт, казалось, слишком интимный, слишком близкий, слишком… Мы потянулись друг к друг одновременно. Моя рука легла ему на плечо, его ладонь огладила мою шею, остановившись на затылке, легко подталкивая еще ближе к себе. Наши губы мягко соприкоснулись. Поцелуй, совсем не пошлый, даже почти невинный, но столько в нём было нежности, страсти, огня и трепета, столько любви, чёрт возьми! Мгновение растянулось в вечность и было так мучительно коротко. Никогда еще за все те двадцать две жизни, что хранятся в моей мнеме, у меня не было такого поцелуя. Меня откровенно повело, душа ревела жадным зверем, желая ещё раз, ещё ближе, ещё больше. Ещё его. — Между нами ничего не изменится, — пробился сквозь пелену экстаза голос Неизвестного, ещё более хриплый, чем обычно, ещё более глубокий. — Я всё ещё ваш профессор, вы всё ещё моя студентка. Его теплая ладонь снова прошлась по шее и перешла на щёку, а большой палец огладил губы, застывая на них на мгновение, позволяя поцеловать. — Никогда больше не целуйте так своих студенток. Вообще никак не целуйте, иначе я буду ревновать, — пригрозила я, потершись о его руку. — Хорошо, — ответил он, снова легко касаясь моих губ и сразу же отстраняясь, не давая ответить. — Спокойной ночи, моя милая. Он развернулся и ушёл в свою спальню. А я осталась в кресле, отчаянно борясь с желанием пойти за ним. Я точно пьяна.