Рим — город вечный

Я был бы счастлив в раю лишь с тем условием, что ангелы одеты со вкусом и носят свои нимбы с изящным наклоном. Ив Сен-Лоран. День был жаркий. В то лето было мало по-настоящему жарких дней, но это нисколько не огорчало Хосока — скорее, напротив. Жара его изводила, он становился абсолютно неработоспособен, когда отметка на градуснике переваливала критическую цифру в двадцать три. Его тело и разум отказывались работать, и даже сердце, казалось, перегоняло кровь с куда меньшим энтузиазмом. Холод был ему милее. И сейчас, в минуты, когда от него требовалась максимальная концентрация, он тратил последние силы на ненависть к жаре. А мог бы работать. Вонхо достал платок и вытер липкую шею, мысленно перенося свое вымученное жарой тело в пенную ванну с дробленым льдом, и чтобы еще открытые двери и окна — тоже настежь; с улицы, из ресторана напротив, — музыка, запах горячей еды; бутылка молодого вина — очень может быть, тоже пришлась бы кстати; не был бы лишним хороший десерт. А впрочем оставим только вино. Капля пота упала на эскиз, лежавший на столе, испортив узор на шляпке модели. Он закрыл глаза, трижды громко выругался, чувствуя, как промокший текстиль его рубашки прилип к спине. Он ненавидел жару. — Разве ты не должен был сдать это вчера? — манера ставить вопрос так, что невозможно было ответить нормально — только извинением. — Да, прости. — Ты не должен извиняться — ты просто должен делать свою работу вовремя, — Вонхо поднял голову и посмотрел на Шону с усилием, чтобы тот по взгляду понял, какие глупые слова он произносил, но Шону не понял, и Вонхо снова опустил глаза на стол, где были эскизы и куча недоделанной работы, которая уже была сдана, и вообще ему за нее месяц назад уплатили, но она еще не была готова. Такой вот парадокс. — Да, прости. Душный вздох в переполненной спертым воздухом комнате. Вонхо слышал его дыхание, все, что он ел на обед; запах его одежды, его тела, его до скрипа начищенных новых туфель, дезодоранта у него под мышками, который оставлял след на рубашке из немнущегося нейлона; его лосьона после бритья и пены, которая, как всегда, немного второпях была забыта на шее; блестящего на волосах и на краешке уха геля, потому что должен был выглядеть хорошо, но был слишком занят, чтобы довести дело до конца. Вонхо это раздражало: большего внимания заслуживала доведенная до предела безвкусица, чем слабое желание делать стиль. Стиль — он всегда конечен. Он завершен. Стиль — это когда ничего лишнего, никакой случайности, ничего минутного и забытого. Шону стоял посредине студии. У него в руках была папка, в которую еще вчера должны были быть помещены новые эскизы, но ничего не бывало готово вовремя. У них никогда ничего не сдавалось в срок, и это его раздражало, но сделать он ничего не мог. Мог только злиться и говорить, как надо правильно, — тем и был занят. И он стоял, теребя папку за корешок, будто ждал, что Вонхо за четыре минуты ему нарисует новую коллекцию. Он хотел сказать что-то словами, крепкими и внушительными, но у него не было таких слов. Пусто, как в папке у него в руках. — Принеси, как доделаешь, — он со скрипом своих новых туфель развернулся и ушел. Вонхо смотрел, как он идет. У него была красивая походка — вот что подумал, потом снова посмотрел на эскизы, взял в руки перо, повертел его меж пальцев, уронил, не захотел поднимать, разозлился, подумал о том, чтобы уволиться, подумал о том, чтобы напиться, подумал о том, чтобы завтрашний показ провалился, еще больше разозлился. Он ненавидел жару. Это все она была. Вонхо откинул голову. Взмокший воротничок рубашки прилип к шее. Он достал из кармана платок, мокрый от пота, но еще хранящий его парфюм, и вытер им шею. Он сидел на высоком табурете за чертежным столом. В студии, помимо его стола, было еще четыре: два из них с кульмами, два других с обычной столешницей под наклон. Эту студию до них использовали как архитектурное бюро, и многое в ней об этом говорило: на стенах еще висели планшеты с планами домов и проектными работами, на стеллажах они еще зачем-то бережно хранили чьи-то безымянные и, впрочем, безыскусные макеты, ватманы и рулоны бумаги со схемами и планами — все это они почему-то продолжали игнорировать, а то и вовсе беречь как нечто ценное, прекрасно, впрочем, понимая, сколь мала была цена всему это. Просто — хлам. Вонхо считал, это придавало особый антураж месту, колорит. Был в этой преемственности какой-то элемент игры. Ему было приятно от мысли, что заселившиеся следом за ним в студию, положим, художники-живописцы, сохранили бы эскизы его платьев и выкройки на стеллажах, как они хранили чужие макеты, нисколько не беря во внимание их художественную и уж тем более практическую ценность. Помимо этого, в студии было три швейных машинки, а в центре — два длинных стола, сложенных в один — на нем обычно кроились вещи. И семь манекенов, три из которых принадлежали Вонхо лично, он принес их из дома — здесь работать все же было удобнее. Ему нравилось это место. А дома он почти не бывал — только спал да бездельничал. Ему нравилось работать сразу на манекенах. Кройкой он иной раз брезговал, переходя от рисунка сразу к модели. Иногда не было даже рисунка. Он просто набрасывал, драпировал ткани на манекене — сперва от скуки, просто ради забавы, потом с большим, нарастающим, азартом. Порой у него действительно получались незаурядные вещи, хотя не реже он промахивался. Разумеется, это не было его основной тактикой работы — это скорее было нечто медитативное, его расслабление. Он поднял упавшее перо, покрутил его, рассматривая поврежденный, загнувшийся, кончик, попробовал провести линию — поцарапал бумагу, с наслаждением подумал: не судьба, и отложил перо в сторону. Ничего не выйдет. Все дело было в жаре. Она его убивала. В этой студии было все, кроме кондиционера. Он спрыгнул со стула и подошел к манекенам. На одном из них было его коктейльное платье, не взятое на завтрашний показ — он в шутку сказал, мол, побрезговали. Сказал в шутку, чтобы никто не подумал, что задело. А его задело. На другом манекене — мужской костюм, который он пошил на заказ. Вообще, он все реже шил на заказ: уже вырос, не портной все-таки, но иной раз жизнь заставляла — и шарф брался вязать. Хотя, конечно, сам шить он не любил, хоть и умел. Руки работу знали и работали хорошо. Он обошел манекен, поправил очки, соскальзывавшие по липкому носу на самый его кончик. Эта студия была самым большим подарком в его жизни. Если подумать, Хосок никогда не был тем, кому крупно везло. Собственно, больших несчастий за ним тоже не находилось. Он был крепкий середнячок. Во всем. Второй сын в семье с тремя детьми. Из тех, что одинаково хороши в учебе и спорте — не ученые и не атлеты, но просто хорошие. Красивое лицо и крепко сложен — приятно было смотреть, легко было запомнить, но если не было надобности — не засмотришься и забудешь. Ему везло в мелочах, и он никогда не играл по-крупному. Просто уверенный середнячок — так он обычно про себя думал и говорил. И эта студия была единственной и первой крупной удачей в его жизни. Разумеется, она стала поводом для бесконечных рефлексий на тему того, отчего же это именно ему — и такая удача? Это, в общем, были бестолковые размышления без цели и конца, потому что причина этой удачи была одна, безобидная, хоть и довольно болезненная для его гордости, — простое везение. Везение, которого у него никогда не было. Просто так вышло. Случай. Его пригласили работать не за выдающийся талант и не потому, что разглядели в нем потенциал; даже не по знакомству и связям, и не оттого, что он был бойкий и мог в любую щель, под любой камень влезть. Нет. Просто свезло, и выбрали его. Как подброшенная монета. Это везение — иногда такое случается. Иногда кому-то просто, безо всякой на то причины, везет. И Вонхо считал очень подозрительным то, что повезло ему. Он не был буддист и вообще относился с изрядной долей скепсиса ко всем религиозным и духовным учениям, но этот случай не раз подводил его к размышлениям на тему кармы и божьего замысла. Впрочем ему хватало благоразумия изящно от них уходить. Пока хватало. Хотя он думал, если свезет так еще разок-другой — поверит. Во что угодно. Он работал на этот дом всего несколько месяцев. Просто случайно наткнулся на вакансию, отправил портфолио, получил приглашение, прошел собеседование, сказали: перезвоним, и перезвонили. Впервые в жизни. Он держал свой винтажный магазин, какое-то время назад держал еще ателье, да и сейчас шил на заказ. Редко, впрочем, но бывало. Он много работал подмастерьем, мечтал о своем модном доме, хотя знал, что слава — дело удачи, а удача — дело случая. А случается редко. Труд — это хорошо, но успех всегда содержит в себе элемент удачи. Зачастую это главный его элемент. Вонхо знал это. И еще он знал, что везет очень немногим. И знал, что ему повезло. Просто случилось. Он любил моду. Он ее понимал, чувствовал. Но назвать собственный талант не позволяла скромность. Он считал себя посредственностью с хорошим вкусом. Только и всего. Вонхо снова подошел к своему столу, положил три вымученных эскиза в папку. Никак ему не разродиться в такую жару. Он взял папку, поразмахивал ей перед лицом, попытался нагнать ветерку — не выходило. После каждого взмаха его обдавало жарким застоялым воздухом, в котором был запах новых тканей, чернил, карандашного графита и людей. Отвратно. Он вышел из студии, захватив переброшенный через спинку стула пиджак. Ему хотелось пройтись. Голова гудела от жары, и несмотря на то, что двигаться не хотелось, именно в движении он видел свое спасение. Он шел, похлопывая папкой с эскизами по бедру; спустился на первый этаж. Здание, где располагалась его студия, было высотой всего в три этажа. Имелся хороший выход на крышу, раньше там кафе было, сейчас — забытые пустые столики. Очень поэтично, особенно на закате. Он любил бывать там в районе восьми. Он сделал запись в журнале консьержа, сказал, что еще придет, поэтому не закрыл дверь и не отдал ключи. Консьержу было все равно. Улица обдала его жаром нагретого асфальта и железных крыш машин, раскаленной городской пыли. Казалось, к привычным звукам города добавился еще и засушливый треск. Так мог трещать кирпич, испуская сырость, или дерево, пересушенное жарой. Он мог поставить состояние на то, что за сегодняшний день городская река измельчала на треть. Жара была необыкновенная. Он шел по направлению к головному офису. Компания была небольшой, потому разные ее отделы функционировали в разных частях города. При выборе места руководствовались прежде всего минимизацией расходов, поэтому студии, мастерские, ателье по пошиву были далеко от центра. Вонхо не решился воспользоваться услугами общественного транспорта: от одной мысли, что ему придется ехать с другими, такими же распаренными в собственном поту на жаре телами, в раскаленном железном чане на колесах, его мутило. Он шел пешком. И шел чрезвычайно медленно. Он не любил машины, хотя все чаще приходил к мысли, что следует сдать на права и обзавестись транспортным средством, точнее, машиной — велосипед в его случае — не солидно. Впрочем он отнюдь не был против, чтобы кто-то вновь ввел их в моду. Но машины он презирал едва ли не до принципа. И если у него была возможность избежать контакта с ними — он ею не пренебрегал. Но сложно быть принципиальным человеком в наше время. Вонхо уже давно понял, что при определенных обстоятельствах готов был сделать все, что угодно случаю. А что принципы — так это все оставьте литературе вместе с богом, честью и совестью. В реальности это не работает. Сейчас время беспринципных. Сейчас час дня. И Вонхо шел по направлению к головному офису, чувствуя сквозь подошву ботинок, какой же асфальт был горячий, чувствуя сквозь одежду, как сильно пекло солнце, чувствуя костями сквозь мышцы и кожу, как был раскален город. Он ненавидел жару.