Рим — город вечный

Вонхо шарил по карманам пиджака и тихонечко матерился, стараясь не привлекать внимание охранника, хоть и тайно надеялся на его сострадание. — Да где же, — беспомощно выругался он, уже по седьмому кругу обыскивая три кармана пиджака и четыре — брюк, — надо же, забыл, — он улыбнулся охраннику, тот не улыбнулся в ответ, и Вонхо опустил голову, снова ощупывая пустые карманы пиджака; ему хотелось выругаться, потому что охранник этот знал его: он сюда каждый день, даже в выходные, и впервые — без пропуска; другие шастали, он им "проходите-проходите", "здрасте-пожалуйста", а тут впервые забыл — и умирай от жары в непроветриваемом вестибюле на глазах у любезного блюстителя порядка. — Ничего, он со мной, — Вонхо заметил, как изящная мужская рука взяла его под локоть и мягко повела вперед. Охранник кивнул, мол, черт с вами. Вонхо взбесился только сильнее. Уволил бы. Парень, взявший его под руку, приложил пропуск к турникету, притянул его ближе, чтобы можно было протиснуться, и они прошли, зашагали дальше — к лифтам, а парень все шел чуть впереди, тесно прижав к себе Хосока, а тот, вроде как, и не был против. Только со стороны, должно быть, выглядело странно. — Спасибо, — сказал Вонхо, хотя не хотел благодарить, но вроде как надо. — Ты такой рассеянный, — парень обернулся, и Хосок на секунду завис, смотря на изящно изогнутую линию его губ. Минхек заметил это и засмеялся, убрал ладонь с локтя, проскользил к запястью и едва потянул Вонхо на себя, держа его за кончики пальцев. Смеялся, отпуская руку, будто ничего и не было, и пошел к лифту. — На завтрашнем показе не будет твоих моделей, да? — знал ведь, что да, не будет. — А мне нравился четвертый костюм и пиджак со второго, у тебя ведь были еще платья, да? — знал, что да, были, но все равно спрашивал, да еще так невинно, просто. — Мне нравилось пятое, я бы его купил, но не тот размер, — он смеялся, не потому что смешно, а потому что умел красиво смеяться и кичился этим умением где ни попадя. Именно Минхеку принадлежало изреченное на пьяном корпоративе высказывание, которое при всех сомнениях на счет личности самого Минхека Вонхо считал вполне достойным, и звучало оно следующим образом: — Человек, научившийся контролировать свой смех, контролирует свою жизнь. Сказав это, он засмеялся. Было впечатляюще. Вонхо впечатлило. Минхек нажал кнопку вызова лифта. Они молчали. Вонхо не хотел говорить. Минхек не говорить не мог: — Слушай, а тот новый мальчик, который модель, помнишь его? Он такой странный, — двери лифта гостеприимно раскрылись, оттуда вышла девушка, они поздоровались, хотя не были знакомы, вошли в лифт. Вонхо смотрел, как девушка шла прочь сквозь уменьшавшуюся щель между дверями лифта; у нее были красивые замшевые туфли с золотой фурнитурой, и Вонхо подумал, что она бы могла носить их с его зеленым жаккардовым костюмом – было бы красиво, — я вообще не понимаю, как его взяли, — Минхек повернулся к зеркалу за их спиной и пригладил волосы двумя руками, устало вздохнул, опустив руки на плечи, — но красивый — тут ничего не скажешь, — Вонхо понятия не имел, о ком шла речь, — собственно говоря, ему было все равно. Минхек много болтал, и в семи случаях из десяти это был информационный шум. К тому же, Вонхо почти не работал с моделями-мужчинами, в основном трудясь с женщинами, и он нисколько не был этим огорчен. С девушкой было приятнее, хотя он, можно сказать, по долгу службы пробовал и без них. Без девушек, с парнями. Не жалел, что пробовал, но не понравилось. Минхек вышел на втором этаже, сказав напоследок: — Нужно будет как-нибудь встретиться. Но он каждый раз говорил такое напоследок, и не всегда это означало, что он действительно хотел увидеться. Он часто говорил не то, что думал. Вонхо полагал, что это случалось прежде всего оттого, что он говорил всегда больше, чем думал. Надумать на столько слов и реплик было просто невозможно. Минхек в понимании Вонхо был порождением самой индустрии и времени. Едва ли найдется человек, который так же полно и ясно давал представление о нашем веке и индустрии мод, как Ли Минхек. Чтобы понять это, стоило увидеться с ним несколько раз, желательно в разных локациях. Что бросалось в глаза — он всегда выглядел по-разному, но в соответствии с тем местом и окружением, где находился; он подстраивался, мимикрировал с легкость под любую среду. Эта мягкость и пластичность — символ времени. Сейчас время беспринципных. Минхек хорошо понимал, как нужно было себя вести в разных местах и ситуациях. У него, в целом, были очаровательные манеры. За болтливостью железно была спрятана хитрость. А еще он точно знал, чего хочет. От конкретного человека, ситуации и от жизни вообще. Минхек не сомневался. Он был точен, он был уверен, и он умел делать вид, что это не так. Он умел быть славным мальчиком, а людям такое нравится. И правда не было такой вещи, которую бы он не сделал, улыбаясь ясным солнышком. Вонхо закрыл глаза, прислоняясь затылком к зеркалу, понимая, что уже нет жары. Пустые, холодные звуки лифтовой шахты его успокаивали, как колыбель. Он наслаждался легкой бумажной прохладой офисного здания. Двери раскрылись с приятным деловым звонком. Вонхо любил эстетику бизнес-центров. Эти большие светлые помещения, окна, всюду стекло и белый цвет. Он сразу настраивался на рабочую атмосферу, когда видел белый. Их компания арендовала в здании несколько помещений на разных этажах. Все в целях экономии. Вонхо это казалось забавным. А Шону всегда говорил, что крепким телом обязан только тому, что бегает по лестнице со второго на седьмой этажи по десять раз за час. Он шел, похлопывая папкой по бедру, очень хотел посмотреть на эскизы трезвым от жары взглядом, но почему-то не смотрел. Боялся, что дрянь. Скорее всего, дрянь. Людей не было. Показ будет в другом месте, к нему сейчас все и готовились. Вонхо принципиально ничего не делал: какой толк, раз ни одного его платья там не было. Принципиально. Господи боже. Он прошел в конференц-зал. Сами по себе все помещения были небольшие, но из-за цвета казались просторными. В зале было пусто, и он шагнул в следующий — пусто тоже; прошел еще два офисных помещения, останавливаясь в третьем. Там была пара человек за столами — они быстро обменялись кивками: говорить не хотелось и, собственно, было незачем. Вонхо подошел к одному из столов, выставленных в два ряда. Это был не его стол — он здесь в принципе ничего своего не имел. Он положил папку с тремя вымученными эскизами и заозирался в поисках стикера. На столе — идеальный порядок, но слишком сложно организованный, чтобы Хосок быстро в нем разобрался. Это могло показаться смешным, но вещи меняли свои места каждый раз, когда он сюда приходил, будто Кихен нарочно перед его приходом все перекладывал. Это не все — я принесу, как будут готовы. Спасибо за тарталетки, они – чудо, впрочем, как и ты. Вонхо засмеялся, когда подумал нарисовать в конце сердечко. Не нарисовал. Было бы глупо. Приклеил стикер на папку и ушел, снова кивнув двум людям. Что они вообще тут делали? Он снова прошел три офисных помещения, вышел в конференц-зал и невольно вздрогнул, заметив человека. Его губы были словно равно сложенные четыре лепестка пиона. — Привет. Он стоял, привалившись спиной к стене и вытянув длинные худые ноги, обтянутые скинни-джинсами под кожу. Он был чрезвычайно худой и высокий. — Привет. Он отделился от стены, прошел к столу, отодвинул стул, но не спешил садиться, держал руки на спинке, будто приглашая Вонхо присесть. Тот просто стоял, всматриваясь в незнакомое лицо. Оно было удивительным. Что именно в нем так удивляло, Хосок сказать не мог, но впечатление его внешность оставляла сильное. И, наверное, сколь бы ни было пафосным это заявление, неизгладимое. Вонхо, как человек, пропустивший через себя не одно хорошенькое лицо, научился относиться с равнодушием к чужой красоте. Он, увлеченный индустрией мод, по меньшей мере, всю свою жизнь, как никто иной, знал, как красота бывает обманчива. Он был из тех, кто знал ее реальную цену и себестоимость. Он видел много красивых людей. Он видел их ежедневно с восьми утра до шести вечера. Он знал, что такое красота. Он знал, как она работает. Он знал, на что она способна. Он знал все ее секреты. Он знал о ней все — так он считал до этого момента. И он точно знал — он никогда раньше не видел такого лица. И ему, как исследователю, не терпелось понять, что же было с ним не так. Почему оно было настолько красивым. — Мы знакомы? – Вонхо знал, что нет — он бы запомнил, он бы не спал ночами, он бы с ума сошел, но ничего лучше в голову не шло. — Нет, но я знаю, кто ты: Хосок, модельер, чьи работы не взяли на показ, — Хосок не слушал, что он говорил — он смотрел, даже не замечая на себе его взгляд. На минуту, всего на одну минуту, он перестал существовать. Он перестал быть Шин Хосоком. Он стал наблюдателем и всматривался в это лицо, пытаясь понять, в чем дело: откуда в нем было так много красивого? — Ага, он самый, а ты, наверное, наша модель? — осторожно предположил Вонхо, боясь его ухода, хотя ничего к этому не вело. — Хенвон. Я модель, работаю уже три недели, — это было сказано без хвастовства, а так, будто он сам этому удивлен. — Тогда почему ты не готовишься, ведь завтра показ? — Я готов, — Вонхо усмехнулся. Этот парень казался ему забавным или умел производить такое впечатление. Хенвон улыбнулся и оперся на стул, он поджал большие губы и растянул их в еще большей улыбке: — Там так жарко, — он смотрел в окно — Хосок не поворачивал голову. Ему нравилось смотреть на людей, когда они не смотрят в ответ: так он чувствовал себя в безопасности. — Да, в самом деле, — разговор был бессмысленный, но Вонхо не хотел, чтобы он кончался, — но здесь холодно, — он перебросил пиджак в другую руку, повесил его на сгиб локтя, руки почему-то задрожали, — мне нужно идти, — сказал он, не потому что это была правда — ему просто хотелось обратить на себя внимание, и это сработало — Хенвон посмотрел на него. — До завтра, — он был странным, что-то в его лице было странным, и Вонхо не мог сказать что. — Или ты не придешь на показ? — и Вонхо был готов поклясться, что не было там никакой надежды — ни в голосе, ни в самой фразе — не было, но как же хотелось, чтобы она там была. — Нет, я приду, — он сам не знал, зачем говорил это — не собирался ведь. — Тогда завтра увидимся, — он улыбнулся, ожидая получить улыбку в ответ. — Увидимся, — Хенвон не улыбался и выглядел будто слегка разочарованным. Вонхо понял, что все еще стоит у двери, когда в спину больно толкнулась дверь. Из офиса с извинениями, впрочем, неискренними, вышла девушка и пошла дальше, по направлению к лифту. Хосок ступил за ней следом, и еще никогда в жизни путь от одной двери к другой в конференц-зале не был для него таким долгим. Хенвон смотрел на него. Вонхо вдруг обернулся, на долю секунды теряясь, смотря Хенвону в глаза, потому что тот смотрел в ответ, а они едва были знакомы, и Хосок вообще-то не был в восторге от новых знакомств, и он не любил, когда люди так на него смотрели: так прямо, так безотлагательно. — Поужинаем? — сам не знал, откуда в нем взялась эта смелость, но говорил почти с вызовом, так, будто не воспринял бы в ответ ничего, кроме согласия. — Я набрал два кило за прошлый месяц — мне сказали не ужинать. Но мы можем позавтракать или пообедать, или сходить на ланч. Давай прямо сейчас? Сейчас ланч, — он кивнул на окно за спиной Вонхо: там было кафе, в котором сам Вонхо иногда брал выпечку. Хорошая была выпечка. — Хорошо, — Хосок продолжал смотреть на его лицо, и что-то в нем казалось ему знакомым. У Вонхо было странное впечатление от его лица. В нем была гармония. Казалось, он, этот парень, был удивительно гармоничен в любой среде. Где бы он ни оказался, у присутствующих всегда было ощущение, что именно здесь он сейчас и должен находиться, а без него никак. Он умел гармонировать с окружением. Он умел вливаться в среду. И главное: он умел в ней растворяться. Его внешность, самобытная и непохожая, не имеющая аналога в умах многих, умела стать прозрачной, зеркальной. Он впитывал и поглощал среду вокруг и, преломляя ее, транслировал обратно, оттого он всем казался своим. Казалось, что он не привносил в атмосферу ничего нового, но это было не так. Его роль была тоньше и изящнее, он чувствовал настроение вокруг и, вбирая его в себя, легко деформировал, делал его сложнее. С ним всегда появлялись сложности и недомолвки, флер тайны; паузы в разговоре становились дольше, а взгляды пронзительней, голоса приглушались до томного шепота. Он подчинял себе настроение. Он делал, что хотел. И во всем у него была поразительная небрежность. Отрешенный, даже ленивый, взгляд, вялость в кистях рук, опущенные веки и едва брезгливая улыбка, будто ему до тошноты надоело. А потом вмиг — как раскрученный конфетный фант — появлялась улыбка, и сквозь раскрытые губы — смех. Это было так резко, что иной раз люди невольно пугались. Предугадать это было невозможно. В нем была алогичность, очаровательная случайность, и только он знал алгоритмы ее действия. Оно, это лицо, казалось Хосоку знакомым, и он все списывал на то, что видел его в агентстве, где-то пересекались: может, в модном журнале видел или еще где. Но — нет. Дело было в том, что лицо Хенвона поразительным образом сочетало в себе все, абсолютно все. Ни одна его черта не была индивидуальной. Он принадлежал всеми миру. Он напоминал все, и все напоминало его. Он как зеркало — только человек. Впрочем, последнее он часто о себе забывал.