Рим — город вечный

Хенвон думает, что человек — это проект. Хенвон хочет с рвением мальчишки отличника из средней школы сделать хороший проект. Лучший в классе. Он хочет так до шестнадцати лет, а потом видит, как женщину сбивает грузовик, и больше уже ничего не хочет. Просто перестает понимать, какого это — чего-то хотеть. И жизнь срывает с тормозов. Лучший ученик школы, гордость родителей перестает появляться на занятиях, потом и дома. Он пропадает, и никто не знает — где. И все говорят, мол подросток — бунтует, это оно пройдет, это оно возраст такой. А беспутные шестнадцать, болезненно перегнувшись, превращаются в восемнадцать с плохеньким дипломом, без планов на будущее и твердой жизненной убежденностью в том, что пусть жизнь идет своим чередом, как-нибудь само сложится. И жизнь, а она у него без тормозов, как грузовик сбивший незнакомую женщину тогда на перекрёстке, пересечении его улицы и той, на которой кафе, где у него было первое свидание. И эта его без тормозов жизнь несется на всей скорости, на холостом ходу через реки спиртного, по дороге не из желтого кирпича, но невесть чем вымощенной: от прожженных диванных подушек в подвалах кафе до шелковых простыней в комнатах женщин, старше его на целую жизнь; несется, подхватывая случайных мужчин и женщин, и все они чего-то хотят от него и от жизни вообще. А он, Хенвон, он ничего не хочет. И, перебиваясь грошовыми подработками и подачками разочарованных родителей, он вдруг встречает человека, который хочет ему помочь. Смешно. Хочет помочь и помогает. Говорит ему: — У тебя хорошенькое лицо. И спрашивает, щурясь ему и улыбаясь ласково, как ребенку: — Работал раньше моделью? А Хенвон — нет, не работал. И тогда мужчина спрашивает: — А хочешь? И Хенвон — нет, я ничего не хочу. А мужчина ему рассмеялся и сказал приходить завтра. Хенвон пришел и вот как три недели уже никуда не уходит, потому что некуда на самом-то деле. А жизнь, как неслась, так и несется, он на нее смотрит сквозь пальцы — думает, пускай, раз не иметься, бежит, бешенная, больная. Он ничего не хочет. — Почему твоих работ нет в показе? — Хенвон смотрит на табличку у двери, где перечеркнутая сигарета, и в голове у него голос его учителя с красивым британским акцентом выговаривает надпись «No smoking», и Хенвон беззвучно ее повторяет, вспоминая свои давние уроки английского, которым нет счета. Он пытается составить пару фраз в голове, но едва ли. Столько воды утекло, как говорится. — Я не подошел под формат, — Хенвон кивает, не понимая с чем соглашается, он теребит пачку сигарет в кармане и думает, вот бы таблички не было, тогда бы закурил. — Тебе не нравится эта коллекция? — он смотрит на своего собеседника, Вонхо тоже его не слушает, он слишком занят. Занят его лицом, изучением. Хенвон привык к этим взглядам. Он выучился не обращать на них внимание. Еще в школе. Он научился игнорировать этот взгляд. В сущности, ему было все равно. И на взгляд, и на само лицо. Обладание красотой приносило пользу, но не удовольствие. Он относился к своему телу с потребительским отношением, в его понимании то был лишь ресурс, он им пользовался, в этом не было ничего стыдного, в этом не было в принципе ничего, что имело бы отношения с оценочными представлениями человека о морали. Было просто лицо и тело, которыми он пользовался. Все. Был ли бы он столь же снисходителен к своему лицу, будь оно уродливым в той же степени, в какой красиво сейчас — тут уж как знать. Красоту игнорировать проще. — Это так заметно? — Вонхо рассмеялся, он сидел, поддавшись вперед, но опустил голову, будто было стыдно за то, что коллекция ему не нравилась, возможно, он боялся, что Хенвон заподозрит его в зависти, но Хенвон и в зависти не видел ничего такого, он считал это естественным, — да, она мне правда не нравится, возможно, это все — задетое самолюбие, но, — он поднял руки, мол все безоружен, раскрыт, бей его куда хочешь: хоть в грудь, хоть в шею, — не знаю, - Хенвон зачем-то ему улыбнулся, Хосок смутился, Хенвон улыбнулся еще раз. Уже искренне. — Почему ты не организуешь свой показ? — Вонхо рассмеялся пуще прежнего. — Это не так просто, ты же знаешь, — он даже злился, говоря нечто насколько очевидное. — Но ты ведь хочешь? — в его голосе слышалась холодная незаинтересованность. — Все не так просто, это много работы и денег, и времени, с двумя последними у меня трудности, — он врал, и оба это знали, о главных причинах Вонхо никогда не говорил, возможно, потому что они были бессловесными. — Я мог бы дать тебе денег, — будто ради того, чтобы оказаться правым он и впрямь был готов дать ему денег. — Мы знакомы двадцать минут. — И что с того? — Хенвон старался не держать при себе деньги, особенно те, что легко шли, возможно, он даже испытывал к ним легкое отвращение. — Я не знаю, — Вонхо стало неловко, ему хотелось сменить тему, и он попытался, — ты ведь недавно работаешь моделью? — он знал, что люди, особенно занятые в этой сфере любят говорить о себе, и думал, что Хенвон такой же, но ошибался. С ним это часто бывало. — Пару недель, это давно? — уклончиво ответил Хенвон, у него была потрясающая манера вести диалог, он говорил так будто всеми силами хотел окончить разговор, но у собеседника непременно возникало желание во что бы то ни стало его продолжить. — Ты многого добился, — честно ответил Вонхо. — Я даже не старался, как-то само, — Хенвон повел плечом, поднял чашку с кофе, и выпил залпом, обжигая язык и небо. — Неужели? — Хенвон снова повел плечом, не удостоив Вонхо даже словом, — а чего бы ты хотел? Видно тебе не по душе эта работа, какую бы ты хотел? — Я ничего не хочу, — он поставил чашку, покрутил ее на блюдце, пытаясь угадать в гуще кофейной абстракции знакомые образы, — люди часто выдвигают свои требования жизни и в итоге расстраиваются. А я ничего не хочу, следовательно, не расстраиваюсь, — он даже улыбнулся. — Тогда выходит, раз ты ничего не ждешь, не хочешь и не требуешь, ты не радуешься, когда что—то происходит. — Это работает не так, — уклончиво ответил Хенвон, он просто любил быть несогласным, иной раз просто занимал оппозиционную сторону ради спора, а не потому что действительно думал так. Он не знал, зачем это делал, — совсем не так лениво сказал Хенвон, — этот разговор его утомлял, что-то в Вонхо сильно контрастировало со всеми людьми, которые у него были до, это раздражало и очаровывало. Хенвон откинулся на спинку стула и, щурясь, поглядел на Вонхо. Романтизм, не убитый временем, еще совсем юношеская робость и вместе с тем — стремление к чему-то большем — вот что было очаровательным. — А чего бы хотел ты? — Хенвон ему улыбается, в Вонхо очень многое было от мальчишки, несмотря на всю его кажущеюся мужественность, он был еще в сущности очень юн. — Я бы хотел, чтобы мои платья и костюмы брали на показ, — иронично ответил Вонхо, ответ показался Хенвону очевидным, но от этого не менее интересным, — а еще я хотел бы нарисовать твое лицо, — сказал он, смеясь, в смехе скрывая смущение, — я плохой художник, ведь я модельер, но твое лицо я хочу нарисовать —Хорошо, — спокойно ответил Хенвон, люди просили его о куда мене безобидных просьбах. — Спасибо. Лицо Хенвона было удивительным. Оно притягивало взгляды. А сам Хенвон сносил их с чарующим равнодушием. Он игнорировал собственную привлекательность, и делал это с безупречным стилем. Вонхо был очарован. И несмотря на то, что разговор, один единственный, выявил в них массу противоречий и даже поводов для взаимной неприязни Хосок на прощанье условился об еще одном ланче. Ему хотелось изучить это лицо. Он чувствовал себя пьяным после разговора. Хенвон ушел раньше, ему позвонили, отчитали как мальчишку за то, что он неготовится к показу, и он, не имя другого резона кроме как подичиться, то и сделал. Его лицо и весь лениво распущенный образ молодого, но уже глубоко разочарованного человека еще долго беспокоил Хосока. Он преследовал его. В нем было — все. Он был красив как все. Вонхо сложно было описать это впечатление от его красоты, но она, правда, была всем. Красота — это главное. Это основное. Понимаешь? Вонхо достает портмоне из внутреннего кармана пиджака, отчитывает купюры, значительно больше указанной суммы — сегодня ему хочется отдать как можно больше, он вкладывает купюры в счет, поднимается из-за стола. Официантка ему улыбается, он улыбается ей в ответ. Ему хочется отдать миру как можно больше. Как жаль, что нет подходящего случая. Он вышел из кафе. Жара спала, но воздух был душен, дышать было тяжело. Город был покрыт пылью, хотелось его омыть, как омывают больные ступни после долгой дороги. Хотелось чистоты. Вонхо снова чувствовал, как ткань рубашки прилипла к спине. Он шел в мастерскую, хотя не думал, что сможет вымучить из себя что-то дельное. Но больше идти было некуда. Он шел, и небо над его голой краснело как смущенное. Дома были прогретыми, и когда Вонхо проходил он чувствовал тепло, хранимое бетоном. Было душно. Был самый жаркий день того столь не щедрого на тепло лета. Казалась, вся жара была в одном дне. И это тоже часть мира. И она, как все прочее, напомнила ему о лице. Лице человека, в котором было все. Вонхо снял очки, положив их в нагрудный карман рубашки. Был вечер. Усталый, замыленный день сменила прохлада предзакатного часа, которую Вонхо любил. Она что-то ему напоминала, что-то из детства, что именно он не знал. Вечером ему нравилось быть близоруким. Он снимал очки и позволял себе верить, будто мир становится лучше, чище. Когда он вошел в здание, сразу поднялся на третий этаж — оттуда на крышу. Консьержа на месте не было. Он поднялся на крышу по лестнице, дверь не была заперта. Ее не запирали. Вонхо сел за один из пустых столов и пожалел разве что об отсутствии вина и хорошего сыра — было бы очень кстати. Таким вечерам идет вино, и в такие вечера вино идет очень хорошо. С трех сторон здание, на крыше которого был Хосок, было окружено домами на несколько этажей выше, но с четвертой стороны все дома шли по склону вниз, и, даже если имели большую этажность, не загораживали вид. С четвертой стороны открывалась панорама спальных районов. Четвертая сторона выходила на запад, оттого здесь было так хорошо в районе восьми — можно было наблюдать закат с одной из самых лучших крыш этого города. Он любил бывать здесь в районе восьми. Глядя на тягучую розовую нежность, жгущую и терпкую у горизонта и холодеющую к звездам, Вонхо снова вспомнил лицо. Красивое лицо. Да, все-таки он был необычайно красив.