Праздники

Утром за завтраком Илья сидел за столом и щебетал как ни в чем не бывало: — Представляешь, я к ним, оказывается, тыщу лет назад приходил — деда Мороза для сына изображал. Еще когда в школе учился. Помнишь их? — Нет. Мы все вопросы по телефону решали, а заказ оформлялся в магазине. Я с ними лично не встречался, — не отрываясь от планшета, буркнул Григорий. — Оно и понятно. А меня они сразу вспомнили. Вернее, пацан вспомнил. Хотя, какой уж «пацан»? Осенью жениться собирается, тоже планирует через нашу фирму все организовывать. Сколько этих свадеб за всю мою бытность было? И не сосчитать. — А ты рано этим бизнесом начал заниматься? — Антон уже вышел из ванной и сразу направился жарить яичницу. — Не то чтобы прям «бизнесом», — пожал плечами Лукьянов-старший. — Просто шило в… мешке не утаишь. Сначала по соседям и близлежащим домам ходил — детей веселил. Потом в студенчестве аниматором в Турцию несколько сезонов ездил. Я взрослых и детей развлекал, а Гришка мальчиком на побегушках работал. В Универе постоянно в КВН да конкурсах всяких участвовал. Не давали без дела сидеть. Когда на радио стал работать, тоже периодически тамадой подрабатывать приходилось. Потом уже когда после Канады приехал, мы с Гришкой начали этим более серьезно заниматься. — Я хотел спросить, — замялся Антон. — Как имя человека, с которым ты жил в Ванкувере? — «Как, как»? Патрик, — выдал Илья. — Так он все-таки мужчина? — вытаращился Романов. — До недавнего времени был. По крайней мере, пару недель назад, когда с ним созванивался, пол менять не собирался. — Но как же… — Я как Пикассо, у меня тоже «голубой» период приключился, — счастливо оскалился Лукьянов. — Ты хоть знаешь художников прошлого века, «голубой щенок»? — Что-то припоминаю, — смущенно отвел глаза парень. — И вовсе я не «голубой». И точно не щенок. — Ну да, конечно, — не поверив, отмахнулся Илья. — Ты, когда расслабляешься и себя не контролируешь, как раскрытая книга. А вообще — кто ищет, тот найдет. Это я про себя. А про тебя и говорить нечего. И поджатые губки, и обнаженные запястья, и осанка, хоть и сутулая — все говорит о том, что у тебя «голубое ухо, голубое брюхо, милый мой голубчик». Антон испуганно вытаращился на Лукьяновых. — У нас можешь не напрягаться, мы по этому поводу предрассудками не страдаем. Да, Гришк? Один би, один гомо, один предположительно гетеро. Все за одним столом собрались, — успокоил его Илья. — Кстати, у нас где-то книга про Пикассо стоит? Не помнишь? — Где и все остальное, — отозвался брат, не отвлекаясь от компьютера. С этого дня началась обычная бытовая рутина. В основном жили дружно, даже несмотря на то, что в их квартире поселился посторонний человек. Антон быстро втянулся в их режим. Утром отвозил одного Лукьянова на студию, забирал второго на процедуры и массаж, во второй половине Григорий появлялся в своей конторе по организации праздников, которая располагалась в магазине, к вечеру все собирались, занимались личными делами. Места, на удивление, всем хватало: кто в комнате, кто на балконе, кто на кухне. Пересекались только за общим столом. В еде эти двое оказались неприхотливыми: ели все подряд. Единственный пунктик — продукты должны быть свежими, без химических добавок. Поэтому крупы, овощи, рыбу потребляли в неограниченных количествах. Из мяса предпочитали куриную грудку. «Там белка больше», — объяснил Илья. Волей-неволей Антону тоже пришлось перейти на такой корм — покупать для единоличного пользования кусок колбасы совесть не позволяла, хоть оба Лукьяновых настаивали на том, что «растущему организму требуется больше элементов таблицы Менделеева». Иногда Григорий встречал его на пороге и, забирая пакеты, пристально изучал парня, повернувшись к нему правой стороной, потом спрашивал: «ТвОрог купил?» После растерянного кивка переспрашивал: «А творОг?» Братья постоянно перекидывались репликами из фильмов, и Антону оставалось только смеяться и недоуменно пожимать плечами, так как не мог поддержать их разговор. Но вечером перед сном Романов просматривал фильм, который они цитировали, и в очередной раз удивлялся, как много он еще не знает. Никто ни на кого не орал, не повышал голос, все выясняли спокойным, сдержанным тоном. И Антон не чувствовал себя здесь лишним, посторонним. Его не гнобили, не обрывали на полуслове, наоборот, спрашивали его мнение, выслушивали, хоть потом чаще всего поступали все равно по-своему. В деньгах не ограничивали, но он всегда по-честному оставлял сдачу по чекам. А когда Григорий на полном серьезе обсуждал с поставщиками, что колпачки для девчачьего праздника не того насыщенного розового цвета, как указано в рекламе, то испытывал полноценный конги… когти… когнитивный диссонанс. (Это новое словосочетание ему так понравилось, что пришлось вызубрить наизусть.) Научился по одному только виду Ильи распознавать, насколько тяжелым было мероприятие, которое тот вел. Как-то незаметно для самого себя Романов втянулся слушать утренние передачи, в которых Илья с напарником всеми возможными, а иногда и невозможными способами пытался разбудить аудиторию. Антон посмеивался над шутками, новостями, оставлял комментарии на сайте и даже пробовал дозвониться, чтобы выиграть билет в кино. Еще у Лукьянова была дневная авторская передача, на которую он приглашал местных или заезжих знаменитостей, и они вместе обсуждали последние мировые и городские новости. — Антонина, чаю мне! Обычно так Илья громогласно возвещал домашних о своем приходе, возвращаясь с эфира. — Я тебе туда плюнул, — с издевкой предупреждал парень, протягивая большую кружку. — Ах, мой йуный друх, если бы ты только знал, что мне за всю мою бытность приходилось брать в рот и глотать, — не оставался в долгу Илья и тут же смущал Романова еще больше. — Твои слюни даже в десятку не войдут. Вот, помнится, мы с Гришкой в префектуре Хотан самогонку на мышах пили. От бабушкиной самогонки на курином помете и не отличишь. — Так это ж сколько выкурено до этого было, — тут же вспоминал второй Лукьянов, лежа на диване и отвлекаясь от работы. — Нам уже все равно было, что подсовывали: что заспиртованных мышат, что живых. — Чудное времечко, — вздыхал Илья, отхлебывая из кружки. — Но больше мы ни-ни. ЗОЖ — всему голова. После этого братья обычно начинали вспоминать какие-нибудь истории из путешествий или совместных поездок. Не сразу, но постепенно Антон увидел Лукьяновых в совершенно другом свете. Они показались ему сумасшедшими в хорошем смысле этого слова, разносторонними, с искрометным, хоть и специфическим чувством юмора. Братья понимали друг друга с полуслова. Григорий умудрялся одним многозначительным хмыканьем или приподнятой бровью вызвать в Илье целую бурю эмоций, которую тот тут же выплескивал, невзирая на окружающих и не стесняясь в выражениях. В самом начале их совместного проживания вот на таких же посиделках, когда Антон, смеясь над очередными пикировками, размешивал сахар, Григорий резко замолчал и, не мигая, уставился на его кружку. Парень сначала не понял такой резкой смены настроения, поэтому в замешательстве еще продолжал греметь по стенкам. — Прекрати, пожалуйста, — не выдержал Илья и выдернул ложку из рук растерянного Романова. — Хочешь ты этого или нет, но нам придется взяться за твое воспитание. — А что с ним? С воспитанием? — насупился Антон. Он попытался втянуть голову в плечи, но резкий хлопок по спине вынудил парня их расправить. — Не сутулься! Проблемы у него, воспитания твоего. Проплешины вот такие! — «успокоил» старший Лукьянов и на руках показал, какого размера пробелы. — А привычки твои просто убивают. То ложкой в чашке гремишь, то ногти грызешь, то пальцами хрустишь, словно предлагаешь нам их повыдергивать, чтобы не раздражали, то как схаркнешь с утра в ванной, так туда заходить не хочется. Прям мурашки по коже! Ужас! Григорий тяжело молчал, давая понять, что согласен с братом. — И гардеробчик не помешает сменить. А эти штуки на сушилке. Что это? Изношенные слипы, севшие шорты? Антон и без того уже чувствовал себя не в своей тарелке, тут вспыхнул еще ярче. — Это не твое дело, — пробурчал он. — Мое, пока ты с нами живешь, — отрезал Илья. Когда он начинал себя так вести, то становился больше похожим на Григория, с той лишь разницей, что тот просто отмалчивался, а вот Илью заткнуть было сложно, практически невозможно. — Купи себе что-нибудь из хорошего хлопка, чтобы к телу приятно прилегало. Во! Точно! Купи себе хипсы! Задница у тебя что надо, смотреться будет отлично. Хотя, конечно, кто что предпочитает. Гришка у нас боксеры носит, — Илья подошел к брату и, нисколько не смущаясь, сдернул с его спортивные домашние штаны, демонстрируя крепкие ягодицы, обтянутые серым трикотажем. — Вишь, как клево сидят. А мои любимые — джоки. Правда, демонстрировать их некому, так и пылятся на полке. Но могу и как ответственный отец семейства поносить сатиновые изделия в веселенький цветочек. Все-таки обижаться на Илью у Антона не получалось — он смущенно хмыкнул, отводя глаза. — Ты ж все равно в магазин пойдешь продукты покупать, вот в спортивный отдел и загляни — там сейчас скидки. Тебе как раз нужен спортивный костюм, чтобы и дома, и в машине отираться. Деньги я тебе сейчас на карту кину. — Зачем? Мне не нужно! — взвился Антон. — О! Точно! — не слыша его возмущения, продолжил Илья и рванул в коридор, в кладовку. — Где-то у меня старые ботинки завалялись как раз твоего размера. — Да не надо мне, — все еще отбивался парень. — Еще в парикмахерскую сходи. Григорий негромко хмыкнул. — Думаешь, ему так лучше? — тут же отозвался брат. — А по мне, стриженая, ухоженная голова приятней смотрится. — Вы бы меня еще… — захлебнулся Романов возмущением, — на интимную стрижку отправили. — А что? — искренне удивился старший Лукьянов. — Могу к своему мастеру записать. Хочешь? — Не надо! — Антона ветром сдуло из-за стола в его «келью», а Григорий опять многозначительно хмыкнул, утыкаясь в свою кружку: — Не перебарщиваешь? — «Все идет по плану, мистер Тайлер». Примерно такими и были их совместные посиделки. Старший Лукьянов очень гордился своей памятью и часто цитировал какие-нибудь произведения вслух, чем озадачивал менее подкованного Антона. — «Лев Толстой очень любил детей. Утром проснется, поймает кого-нибудь и гладит по головке, пока не позовут завтракать». Илья, подперев подбородок, лыбился, наблюдал за готовкой Романова. Антон, представив эту картину, усмехнулся и продолжил разрезать брокколи на маленькие соцветия. — «Лев Толстой очень любил детей. Бывало, приведет в кабинет штук шесть, всех оделяет. И надо же: вечно Герцену не везло — то вшивый достанется, то кусачий…» — продолжал лыбиться Илья. — Это Хармс, — объяснил Григорий, когда вносил изменения в договор на компьютере. — Не читал, — признался Антон, укладывая капусту в мультиварку. — Иди сюда, — позвал Лукьянов-младший. Романов подошел к шкафу, вопросительно глядя. — Вон, на верхней полке томик стоит, — ему показали нужную книгу. — Прочитаешь, поставишь на место. — «Лев Толстой очень любил детей, а взрослых терпеть не мог, особенно Герцена. Как увидит, так и бросается с костылем, и все в глаз норовит, в глаз», — продолжал глумиться Илья. — «А тот делает вид, что не замечает, и все говорит: «Ох, Толстой, ох, Толстой…» — закончил за него Григорий. С Ильей Антон чувствовал себя свободно, не стеснялся высказать свое мнение или даже спорить, с Григорием же себе такого позволить не мог. Да и общения у них не получалось — в его присутствии, под пристальным немигающим взглядом Антон терялся, начинал заикаться и забывал, что хотел. Илья всегда с удовольствием рассказывал о себе и брате. И очень быстро Антон узнал, что женился он более чем рано и считал, что готов содержать молодую жену, да еще и ребенка. Но жизнь расставила все на свои места — встреча с Патриком разбила семейную лодку. Расстались друзьями, без взаимных ссор и обид, что в современном мире считается редкостью. Про брата тоже любил что-нибудь вспомнить. — Гришка после учебы на хорошее место устроился. Там он с одной молодушкой и познакомился, — как-то разговорился Илья, когда они вдвоем в магазине покупали продукты. — Но она — красота наша — неправильно приоритеты расставила, крутила и с начальником, и с молодым перспективным работником одновременно. Долго из одной кровати в другую перепрыгивала, пока не спалилась. Гришка тогда только одну фразу сказал. «Такое чувство, говорит, словно я сам с ним спал». А отношения с начальником уже были очень и очень напряженные. Когда все раскрылось, он откупился от нее дорогой шубой, а бывшему боссу дал в зубы и заявление на увольнение. — М-м, — задумчиво протянул Антон. — И что? Больше они не пересекались? — Можно сказать, нет. Не лично. А вот наши родители в этом плане более лояльны и снисходительны. Они со всеми моими бывшими отношения поддерживают: с женами, тещами, тестями. Всегда всех с праздниками поздравляют, в гости зовут, некоторые даже приезжают на шашлык да на рыбалку. Но Гришка предпочитает долговременные связи не заводить, говорит, что его бабочки в животе давно превратились в опарышей. — А как ты пережил свой первый развод? — А я сразу сказал: «Милая, я встретил человека, с которым хочу прожить всю оставшуюся жизнь». Мы — однолюбы — такие: сначала одних любим, потом других. Наверное, лучше бы налево один раз сходил, да и жил бы себе дальше с грешком за пазухой. Но я, к сожалению, так не могу. А последняя моя жена сама ко мне пришла с точно такими же словами, поэтому я на нее даже обидеться не смог и отпустил со спокойным сердцем. — Надо же, как бывает, — протянул Антон. — Да уж, — хмыкнул в ответ Илья. — Мы вообще с Гришкой народ специфический. У нас с ним очень тяжелая и запущенная форма сапиосексуализма. — Сапиосексуализма? — с тревогой повторил Антон. — Да, — еле сдерживая смех, подтвердил Лукьянов. — К сожалению, это не лечится, приходится как-то приспосабливаться. Придя домой, Романов с грустью и сожалением посмотрел на Григория: «Вот ведь. Такой еще молодой мужик, в полном расцвете сил и здоровья, а уже сапиосексуализм. Кстати, что это?» Антон тут же запросил информацию на телефоне. «Сапиосексиализм — влечение к умным, интеллектуальным людям» — выдала всезнающая сеть. — Илья, я тебе все-таки в чашку наплюю, — мысленно пообещал Антон, скрипя зубами на острослова.