Париж, 68

Очередное утро снова началось в обволакивающей глаза темноте. Гарри никогда не пугала темнота, ведь он больше чем полжизни прожил в маленькой мрачной каморке под лестницей, по сравнению с которой комната Бит Отеля казалась вполне себе достойными апартаментами на его нетребовательный вкус. Однако и приятного в темноте он находил мало. Обычно она отгораживала Гарри от мира, несла одиночество. Но сегодня был совсем другой день. Чувствуя под боком тепло, исходящее от тела Захарии, Гарри ощущал удивительное безразличие и даже легкое презрение к прежнему себе с этой дурацкой привычкой придавать вещам глубокий символический смысл даже там, где он был абсолютно неуместен. Зачем вся эта морока с символами, когда можно просто называть вещи своими именами, вскрывая их самую сущность? Он изменился. Изменилось и окружающее его пространство. От таких мыслей Гарри обиженная темнота сморщилась и стыдливо застыла, как Кентервильское привидение, понявшее, что больше его никто не боится. Чуть не рассмеявшись от своих мыслей, Гарри повернулся к Захарии и нащупал его губы своими. — М-м, Гарри, в тебе столько энергии жизни и я бы с удовольствием дал затянуть себя в ее водоворот, но прямо сейчас у меня, нет, у нас другие планы. — Да? Какие? — Гарри рассчитывал провести утро в кровати, занимаясь, если говорить просто и без прикрас, почерпнутых в глупых дамских романах тети Петуньи, самым что ни на есть развратным сексом, который он мог себе представить. Хотя это «у нас другие планы» его в достаточной степени воодушевило. Гарри догадывался, что альтернатива, предложенная Захарией, будет по меньшей мере интересной, и не прогадал: — Мы идем за тем, что поможет расширить пределы нашего сознания. Гарри был весьма наслышан о психоделиках ранее, но, к его величайшему сожалению, все знакомство ограничивалось слухами, домыслами и разрозненными сведениями из любимых книг, дурманящих своим галлюциногенным сумасшествием, шокирующих и затягивающих в полубредовые миры с головой. Но несмотря на все очарование, эти миры были созданы чужими разумами, а Гарри хотел узнать, что за фантазии скрыты внутри его черепной коробки, так ли они интересны и манящи и не разочаруют ли своей обыденностью после того, что он себе напредставлял? Погруженный в эти мысли, Гарри на автомате оделся и выскользнул вслед за Захарией на прохладную ноябрьскую улицу. В холле отеля Захария отвесил мадам Рашу комплимент по поводу нового цвета ее волос (по-французски, поэтому весь контекст ситуации Гарри понял по тому, как Захария показал пальцем на волосы, и по ответной реакции самой мадам Рашу, которая с польщенным видом поправила прядь волос и привычным жестом сложила руки на груди, поверх нежно-голубого платья с округлым воротничком). Волосы ее были окрашены в гармонирующий с платьем чуть более нежный оттенок голубого. — Раньше поставщики «снадобья» приходили к самому отелю, еще когда тут обитали Гинзберг и Берроуз, но эти времена прошли. А жаль. Сейчас полицейские гораздо бдительней насчет наркотиков, так что старайся не привлекать к себе их внимания. Хотя и в наше время найти, где затариться, не так уж сложно. Сегодня я покажу тебе самое лучшее место, где можно закупиться кислотой и кое-чем другим, — сказал Захария и тут же затянулся раскуренной сигаретой, которая даже на расстоянии казалась Гарри слишком крепкой для утра. Он ужасно стыдился своей неопытности в отношении «снадобий», особенно рядом с Захарией, который опять ненароком подчеркнул пропасть в жизненном опыте, лежащую между ними. А еще ему невероятно сильно хотелось овладеть французским языком, чтобы не стыдиться собственной беспомощности каждый раз, когда приходилось жестами пытаться донести до парижан — прохожих на улице, продавцов и официантов — свои мысли и просьбы. И чтобы не ощущать себя таким ущербным рядом с Захарией. — Вот здесь, — Захария неожиданно круто повернул и направился к неприметному кафе с заляпанными окнами, из-за чего Гарри, попытавшийся так же резко повернуться, споткнулся о собственную ногу и чуть не упал. Боль в мышцах, отсутствию которой он еще недавно так радовался, пронзила его сразу в нескольких местах. Гарри остановился на тротуаре перед входом в кафе, чтобы немного перевести дух, и с удивлением разглядел название, в котором буквы причудливо перемешивались перемешались между собой, составляя совершенно незнакомые слова: “Khilaaya Shiva”. —Хилайя Шива? — попытался выговорить Гарри, а затем с недоумением потянул на себя стеклянную дверь, за которой минутой ранее скрылся Захария, даже не обратив внимания на своего отставшего приятеля. Первое, что ощутил Гарри , войдя внутрь, был запах. Такой характерный запах индийских забегаловок, состоявший из взвеси карри и куркумы, летающих в воздухе и будто бы придававших воздуху желтоватый цвет. А впрочем, этот цвет мог исходить и от ламп: некоторые были расставлены по углам, некоторые — зависли под потолком. Через мелкие дырочки в абажурах по всем углам заведения распространялись расширяющиеся лучи, подсвечивающие суматошно мельтешащие скопления мелких-мелких частичек, играющих в догонялки по всему небольшому помещению. Там был не только карри, но и красный перец, от которого хотелось чихать, и сладковатые клубы кальяна, и держащие кальянные трубки тонкие, скрюченные, дочерна загоревшие руки, и морщинистые рты, проталкивающие плотный, как вата, белый дым между древними зубами. Гарри нашарил глазами выделяющуюся среди остальных посетителей своими габаритами и цветом кожи фигуру Захарии, примостившуюся за низким столиком в дальнем углу комнаты. Рядом с Захарией он с удивлением разглядел двух смуглых темноволосых девушек, одетых в традиционные сари. По правде говоря, Гарри сначала обратил внимание на самих индианок (или франко-индианок?), а потом уже его взгляд плавно перетек с их лиц и громоздких безделушек, из которых девушки состояли не менее чем на треть, на почти незаметного рядом с ними Захарию, золотистые волосы которого заметно проигрывали по яркости блеску металла, свернувшегося кольцами в мочках ушей, на шеях и, в особо большом количестве, — на руках, обвивая их практически от плеч и до кончиков пальцев. Захария сидел на полу, на тонкой подстилке, спиной к Гарри, поджав ноги под себя. Он быстро что-то тараторил по-французски, слова сливались в одну кашеобразную скороговорку, в которой вспышкой промелькнули лишь два знакомых слова: его собственное имя, «Арри», и что-то похожее «белль», что, насколько было известно Гарри, переводилось как «красивый». Гарри решил не принимать этого на свой счет и подошел поближе к Захарии, оказавшись прямо за его спиной. Индианки тут же устремили на него одинаково заинтересованные взгляды. Гарри с удивлением понял, что девушки были близняшками, а еще, что вблизи они выглядели гораздо моложе, чем изначально показалось, хотя воздействие разнообразных дымов уже начинало сказываться на их внешности. Оно придавало глазам тусклость и рассеянность, а коже — слегка нездоровый и неэстетичный вид. У той из сестер, черты лица которой казались чуть более приятными и пропорциональными, на щеке, будто прилипшая грязь, красовалась маленькая, практически черная язвочка. Немой обмен оценивающими взглядами прервал Захария, который повернулся к Гарри и молча потянул его за штанину, вынуждая сесть рядом. Дождавшись, когда Гарри перестанет ерзать на подстилке и застенчиво сложит руки на коленях, Захария чинно выпрямился и принялся представлять своих собеседниц. — Мадемуазель Падма Патил, — та из сестер, что была покрасивее, но с пятном на щеке, церемонно склонила голову, потупив взгляд, — мадемуазель Парвати Патил, — вторая сестра игриво подмигнула и обнажила в улыбке желтоватые зубы, сверкнув золотой коронкой. — Очень приятно, Гарри Поттер, — ответил Гарри по французски. — Гхарри, — с некоторым усилием произнесла Парвати, приправив обыкновенное британское имя щепоткой восточной хрипотцы, а затем уставилась на “Гхарри” чуть склонив голову, напомнив этим жестом экзотическую собачку с волосатыми ушами-“хвостиками” и глазами навыкате, которую держала экстравагантная соседка Дурслей в Литл-Уингинге. Гарри постарался улыбнуться как можно искреннее и одобрительно покивал головой. Падма же в это время, не меняя доброжелательного выражения лица, нетерпеливо побарабанила по столу своими тонкими пальчиками, отягощенными золотым грузом. После обмена несколькими фразами и передачи денег в руках у Захарии оказался крохотный прямоугольный сверток из бумаги. Гарри не сумел распознать точную сумму, промелькнувшую у него перед глазами, но понял, что она была не такой уж и маленькой. А когда сверток скрылся в нагрудном кармане рубашки и пришло время раскланяться, Захария совершил одну непозволительную по мнению Гарри вещь, которая напрочь вывела его из равновесия — уже после того, как они поднялись на ноги и Гарри открыл рот для робкого «оревуар», он был заткнут громким поцелуем в губы, звук от которого разнесся на все кафе. После того, как Захария отстранился, Гарри ошалело посмотрел на близняшек, чувствуя распространяющееся жаркой волной чувство стыда. На Захарию ему смотреть в этот момент совершенно не хотелось. Падма со скучающим выражением на лице смотрела в сторону, а в глазах Парвати мелькнуло легкое любопытство, тут же сменившееся безразличием. Ее руки в этот момент уже быстро двигались, забивая курительную трубку. Гарри оглянулся назад, ожидая осуждающих взглядов остальных посетителей кафе, но те даже не поменяли своих поз за все время, что они с Захарией были здесь! Старик с трубкой, будто застрявшей в бороде, невидящим взглядом смотрел куда-то в потолок, усатый индиец в чалме механически чесал шею и быстро вращал глазами, по углам за полупрозрачными ширмами плясали темные силуэты, своей угловатой и мрачной пластикой напоминающие скорее демонов, нежели людей. Гарри сморгнул. Кажется, сладковатый дым начал туманить его собственное сознание. Он внезапно почувствовал толчок в спину и легкое движение воздуха возле шеи: — Пойдем. Выйти на солнечную улицу и вдохнуть освежающего воздуха стало настоящим облегчением. Услышав за спиной скрип закрывающейся двери, Гарри молниеносно развернулся и взял Захарию за грудки: — Что это было, черт возьми?! — Осторожней, не повреди сверток! — тот сбросил с себя его руки и с невозмутимым видом прошел мимо, вынуждая пуститься следом. — Я сделал тебе одолжение. Пусть это будет уроком раскрепощения по-французски. Да, ты делаешь шаги в правильном направлении, но тебе нужно раскрыться, показать, какой ты на самоме деле, сбросить груз предрассудков. Это выведет не только твою жизнь, но и творчество на новый уровень! И работать над этим мы начнем сегодня же, — в завершение своей импровизированной речи Захария облизнул нежно-розовые губы и ударил себя по нагрудному карману, а затем ускорил шаг, демонстрируя свой энтузиазм в борьбе с «предрассудками». Гарри немного смягчился и даже улыбнулся в ответ, нагоняя Захарию и невольно любуясь такой невинно выглядящей в данный момент мордашкой, подсвеченной полуденными лучами солнца. Он даже мысленно согласился со сказанным, напрочь забыв, с чего вообще начался этот разговор и почему еще минуту назад был практически вне себя. Размашисто шагая рядом с Захарией, Гарри начал предвкушать активную и разноплановую борьбу с чем угодно, лишь бы при этом Захария составил ему компанию. Эффект от ЛСД наступил не сразу, как и предупреждал Захария. Не сразу, но очень неожиданно, будто ударив по голове осознанием того, что обстановка вокруг неуловимо изменилась, хотя внешне все предметы оставались на своих местах. Наблюдая за клубами едкого дыма, которые Захария медленно выпускал изо рта и ноздрей, Гарри внезапно поймал себя на мысли, что белые клочья колышутся в неизвестном танце, в такт которого он сам непроизвольно покачивал головой. Они вели себя, как живые, и совершенно осознанно тянулись к Гарри, будто бы знали о нем нечто важное и пытались ему сейчас это сказать. Он понятия не имел, когда именно это началось и как долго продолжалось. Время исчезло, а может быть, эти клубы дыма и были временем, с тиканьем извивающимся в воздухе, то расширяясь и пряча собой лицо Захарии — тик! — то отступая от него и протягиваясь к лицу самого Гарри — так! — то складываясь в причудливые картинки, напоминавшие лицо Сириуса с его мягкой бородкой, то тая в воздухе, как первый зимний снег. — Как тебе? — спросил Захария. Впрочем, Гарри скорее увидел эти слова, сложенные из колец дыма, вылетавших сквозь медленно движущиеся губы, нежели услышал, поскольку говорил Захария необычайно тихо. Воздух стал будто бы разряженным, приглушая все привычные звуки, даже шорохи и хрипы старого дома стихли, превратились в легкий шепоток. — Необычно, — выдохнул Гарри, с трудом выталкивая слова из занемевшей гортани, а затем с опаской втянул воздух обратно — чтобы не задохнуться. — Хочешь курить? — раздалось тихое шипение, а дым вдруг ощерился и угрожающе затрепыхался, сворачиваясь клубами вокруг шеи Захарии. Отдельные белые клочки вытянулись и приняли вид острых клыков. Если бы не шевеление губ синхронно звучащим словам, Гарри подумал бы, что это дым разговаривает с ним, а не его приятель. — Нет, спасибо, — ответил он, передернул плечами и отодвинулся подальше, насколько позволяли размеры кровати. — Посмотри на потолок. Что видишь? Гарри опасливо поднял голову вверх. Насколько он помнил, потолок в комнате был самым заурядным: с пятнами старой побелки и сеточкой тонких трещин, а из маленькой дырки посередине выползал тонкий провод, на конце которого болталась одинокая лампочка. Но в данный момент потолок ощутимо преобразился. Гарри даже замер, с восхищением наблюдая, как трещинки превратились в тонких змеек и теперь, извиваясь, путешествовали по всему прямоугольному пространству, подсвеченные мерцающим светом лампы. — Вау, — протянул он, завороженно проследив за одной из змеек, скрывшейся в цветастых обоях. — Это изумительно! — Пойдем погуляем, увидишь кое-что поинтереснее, — Захария затушил сигарету о консервную банку, служащую пепельницей, задвинул ее под кровать, а затем встал в полный рост, продавив ногами старый матрас. Гарри с хихиканьем поднялся на ноги рядом с Захарией и они вдвоем одновременно оттолкнулись от матраса и спрыгнули на пол, после чего поспешно сбежали вниз по лестнице, чудом избежав встречи с разъяренным соседом-итальянцем снизу. А потом была прогулка по узеньким улочкам, пересекающимся с Жи-ле-Кёр, зависание у натертых до блеска стеклянных витрин, не чтобы посмотреть всякие товары, а чтобы разглядывать собственные призрачные отражения. Выход на набережную Гран Огюстен и насыщенное васильковое небо с чудными облаками, живыми, будто слетевшими с картины Магритта, отражающимися в воде, в окнах, на проезжающих мимо машинах. Проплывающие по реке облака скрывались под аркой моста Сен-Мишель, и Гарри отчаянно хотел посмотреть, что с ними там происходит, и уже практически увидел, свесившись за перила, если бы не ухватившая его в последний момент рука Захарии. Мир заполонили облака, и это было самым божественно прекрасным видением для Гарри ровно до тех пор, пока они не ступили под своды готической часовни Сен-Шапель. Неизвестно, сколько времени они бродили по величественному залу и, задрав головы, разглядывали сцены из Библии, сложенные из мелких кусочков стекла — сине-фиолетового, изумрудного, охристо-желтого и красного. Гарри даже не пытался гадать, какие места из Библии они иллюстрируют, а просто наслаждался калейдоскопом из раскрошенных кусочков стекла, которые под действием ЛСД и его собственного подсознания перемешивались и создавали новые картины, где лошади с всадниками превращались в кентавров, люди с рыбьими, змеиными и львиными головами перемещались по витражам с места на место со странной кукольной угловатой пластикой, а другие, полулюди-полуптицы, махали огромными крыльями так сильно, что вызывали колебание пламени на свечах, расставленных по часовне. Где подпирающие стены статуи покровительственно наблюдали за творящимся безобразием, а ангелы, искусно выписанные на стенах, шептались о чем-то своем. Следующим пунктом путешествия был Нотр-Дам-де-Пари, до которого, оказывается, было рукой подать. Песочного цвета, тонкий и воздушный, с тонкими перемычками арок, отдаленно напоминающими куриные лапки, вживую он выглядел гораздо более впечатляющим, чем на иллюстрациях. После Сен-Шапель внутри самого собора, по словам Захарии, делать было нечего, поэтому он предложил заплатить несколько франков и подняться на смотровую площадку, чтобы увидеть знаменитых горгулий и химер и полюбоваться видом Парижа сверху. У Гарри в карманах нашлась нужная сумма, и, отстояв короткую очередь из туристов, они очутились на пустом балкончике, перила которого занимали те самые химеры — с крыльями и без, похожие на обезьян, слонов, орлов и других животных. Гарри принялся обходить балкон, с восхищением замирая у каждой из них. Одна из химер ему особенно понравилась — крылатая, с короткими рожками и ехидно высунутым языком. — Смешная, — хихикнул он, чувствуя руки Захарии, обвивающие его торс, и отступил немного назад, чтобы прижаться посильнее к любовнику. Это слово все еще несло отпечаток неловкости, но сегодня Гарри был ровно в том настроении, чтобы называть вещи своими именами. Ответа не последовало. Да и руки Захарии неожиданно исчезли. Гарри недоуменно повернул голову и увидел, что тот, прищурив глаза, усиленно высматривал что-то, или скорее кого-то, на соседнем балконе. Поймав направление его взгляда, Гарри принялся гадать, кто из посетителей привлек внимание Захарии: может, та красивая девушка с платиновыми волосами? Или чернокожий парень? Ну уж точно не скромно одетая престарелая пара! Или?.. Рассуждения были прерваны руками, вернувшимися на прежнее место, и прижавшимся телом. — Постой тут, я сейчас вернусь. И давай ты не будешь делать глупостей, как на мосту? Я быстро, — ладони Захарии скользнули вверх, к плечам, настойчиво, но нежно повернули Гарри к себе, переместились на лицо. Захария внимательно посмотрел ему в глаза, задумчиво провел пальцем по губам, после чего кинул еще один быстрый взгляд в сторону соседней площадки, отступил и поспешно скрылся за поворотом. Оставшись в одиночестве, Гарри украдкой принялся наблюдать за соседним балконом. Но Захария в поле зрения все не появлялся. Да и остальные посетители разошлись, сменившись новыми. Вздохнув, Гарри снова обратил внимание на крылатую химеру. — «Не люблю я козлов за их бороду да за рога. Ни дать ни взять — мужчина», — процитировал он врезавшуюся в память строчку из «Собора Парижской Богоматери». Разглядывая рожки и бородку химеры, Гарри почувствовал нестерпимое желание их погладить, а потому, задвинув подальше воспоминание о предупреждении Захарии, решился на дерзкий поступок — подпрыгнув, уселся на каменные перила и, облокотившись на костлявое каменное тело, принялся водить пальцами по шершавой поверхности. — Не знал, что в наше время можно встретить кого-то, цитирующего Гюго — даже у горгулий Нотр-Дама, где сердце волей-неволей возвращается к «Собору Парижской Богоматери», — вдруг раздался насмешливый голос сбоку. От неожиданности Гарри потерял равновесие, выпустил из рук злосчастную бороду и почувствовал, как начинает заваливаться назад. Горло перехватило, низ живота скрутил страх, а в голове успели промелькнуть целых три мысли: «Захария предупреждал!», «Допрыгался, дурак...» и еще одна: «Почему я так медленно падаю?». Прикосновения незнакомого тела неожиданно заполонили весь мир Гарри. Руки, обхватившие его, прижавшие голову к пахнущей легким одеколоном одежде, вернули его к реальности с бешено стучащим сердцем и ощущением стоящих в глазах слез, которые не пролились только потому, что от шока Гарри забыл даже, как моргать. Немного придя в себя от успокаивающих поглаживаний по спине, он наконец смог немного отстраниться. — Спасибо, — заикаясь, произнес Гарри, едва чувствуя твердую поверхность под ватными ногами и утирая непрошенные слезы рукавом. — За то, что спас, или за то, что чуть не убил вас? — хмыкнул спаситель с легким сарказмом в голосе. Гарри уставился на черную водолазку перед собой и медленно провел по ней взглядом, поднимаясь выше. Черный ворот облегал тонкую шею, слегка прикрытую черными же волосами. — За то и другое, наверное. Фигура спасшего Гарри незнакомца заметно возвышалась над его собственной. Несимпатичный, с большим носом и тонкими губами, растянувшимися в теплой улыбке, которая тут же улетучилась, как только взгляд Гарри достиг ее. А когда он заглянул в глаза незнакомца, тот окончательно переменился в лице. Не укрылся от Гарри и внезапно похолодевший взгляд, и переставшие поглаживать его спину руки. — «Человек нуждается в привязанности, жизнь, лишенная нежности и любви, — не что иное, как неодушевленный дребезжащий, скрипучий механизм», — произнес мужчина перед тем, как убрать руки со спины Гарри и отступить назад. Еще одна цитата из «Собора». — Я надеюсь, ваши зрачки сигнализируют о том, что вам приятна моя компания. Впрочем, сомневаюсь. Приятного вам дня. Последние слова были сказаны настолько резким и осуждающим тоном, что Гарри стало не по себе, хоть он и уговаривал себя уже после произошедшего в том, что не совершил ничего предосудительного. Мужчина уже развернулся и сделал первые шаги по направлению к выходу с площадки, когда Гарри внезапно вспомнил еще одну цитату из того же романа Гюго, и практически выкрикнул ее в удаляющуюся гордо выпрямленную спину: — «В жизни я не встречал такого великолепного уродства!» — он громко и весело рассмеялся, наблюдая, как с мужчины слетела вся спесь. Тот обернулся и посмотрел на него широко распахнутыми от удивления глазами. Тогда Гарри насмешливо приподнял козырек кепки и добавил: — У вас очень красивая улыбка, сэр. Приятного вам дня. Гарри все же увидел еще раз промелькнувшую на тонких губах тень улыбки перед тем, как его спаситель скрылся в тени собора. Он продолжал стоять, облокотившись на перила, в том самом месте, где чуть не погиб глупой смертью, и пытался найти глазами темную фигуру. Временно отступившие галлюцинации вернулись, наполнив пространство перед глазами мелкими точками и полосочками, раскрасившими Париж и небо над ним в оттенки розового и зеленого. Вокруг Гарри ощутил некий плотный защитный кокон, в котором чувствовал себя уютно и надежно. Странно, но он продолжал спиной чувствовать присутствие спасшего его мужчины. Гарри даже несколько раз оборачивался и был уверен, что поймал темный силуэт периферийным зрением, но стоило посмотреть прямо, и видение снова ускользало куда-то. Гарри продолжал отчаянно крутиться на месте, когда голос вынырнувшего из-за угла Захарии отвлек его от бесплодных попыток ухватиться за неизвестность: — Кажется, будто кто-то есть за спиной? Это нормально, у меня то же самое, — Захария подошел к Гарри вплотную, заглядывая в лицо огромными зрачками, по краям которых едва виднелся тонкий серп коричнево-зеленой радужки. Неужели у него самого были такие же огромные зрачки? Если мужчина был настоящим, становилась понятной его реакция на Гарри вблизи. — Вряд ли тоже самое, — покачал головой Гарри и отрывисто признался в произошедшем: — Здесь был… кое-кто. На самом деле был! Мне так кажется. И он, кажется, чуть не убил меня. А потом спас. — Да я вижу, ты не скучал, — посмеивающееся лицо Захарии, казалось, сплошь было покрыто теми самыми розово-зелеными веснушками. А на периферии зрения назойливым пятном продолжал маячить загадочный силуэт. Насколько же разительным был контраст между Захарией и незнакомцем! И насколько незнакомец запал в душу, да так сильно, что Гарри никак не мог отделаться от мыслей о нем. Впрочем, это не помешало к моменту возвращения в Бит Отель захотеть снова переспать с Захарией. Оказавшись в номере и быстро скинув с себя одежду, они забрались на уже фактически общую кровать, скинув одеяло на пол, и принялись медленно изучать друг друга. Гарри будто в состоянии транса водил пальцами по бледной коже, ощущая, как его собственное тело откликается на эти прикосновения. Он стал чувствительным до самых подушечек пальцев и кончика языка. Разве такое возможно — чувствовать щекотку удовольствия на кончике языка? Под действием ЛСД и гладкой солоноватой кожи Захарии — да. Гарри не понимал, где заканчивалось его тело и начиналось тело любовника. Размытые, будто пластилиновые руки и ноги — где чьи? Их тела слились в одно, образуя новое сюрреалистичное существо, чтобы разделить вместе муку удовольствия и в этой муке стать единым целым. Лицо Захарии, тоже пластилиновое, начало менять свои очертания, немного испугав Гарри. Сначала перед ним предстало лицо одноклассника Джастина, потом Сириуса, потом собственного отца с таким же серьезным застывшим выражением, как на единственной старой фотографии, потом еще хуже — Гарри увидел самого себя. Заниматься сексом с самим собой было странно, даже более странно, чем с собственным отцом, которого он никогда не знал, но Гарри уже не мог остановиться. Последнее видение пришло за мгновение до оргазма — тонкие губы, изогнутые в теплой улыбке, углубившей морщинки возле рта, острый нос и загадочные черные глаза.