Париж, 68

Гарри и Захария, внезапно нашедшие компанию друг друга приятной, битый час сидели в душном номере Бит Отеля и пытались сочинить что-то, что принесло бы им славу. Что-что, а до славы Захария был жаден — однажды почувствовав ее вкус, он не мог позабыть его, всеми правдами и неправдами пытаясь подогреть интерес французской андеграундной тусовки к своей персоне. Гарри же был совершенно неопытным в вопросах признания, а потому мечтал лишь однажды стать достаточно известным, чтобы услышать слова одобрения из уст тех, кого он считал своими кумирами: Аллена Гинзберга, Грегори Корсо, Гэри Снайдера, Майкла Макклура… Разговор между Захарией и Гарри тек вяло — они копались в собственных заметках, дописывая и переписывая, черкая и комкая изгвазданные поправками листы. Процесс не был гладким, потому что писали они на трезвую голову, а значит, выходящее из-под пальцев отличалось от их кислотных текстов большим количеством неточностей. — Ты как, пойдешь сегодня в «Пиджоло»? — внезапно прервал тишину Захария. Он сам был частым гостем в этом кафе, благодаря их пятисотфранковому меню и круглосуточной работе. Более того, путешествия по самым музыкальным городам Америки пристрастили Захарию к джазу, и он не мог удержаться от посещения «Пиджоло» в те вечера, когда там играла живая музыка. — Если честно, я сегодня не могу. Деньги практически закончились. Нужно бы заработать еще, прежде чем тратить оставшуюся мелочь. Захария нахмурился, постукивая пальцем по столу. — Да, жаль, Жиродиа свернул лавочку «Олимпия Пресс». Раньше здесь большинство писателей у него зарабатывало. Ну, как, зарабатывало… перебивались как-то, но на наркоту хватало. Об авангардном издательстве Мориса Жиродиа (1) Гарри был наслышан — многие из его кумиров писали для него эротику, зарабатывая этим на жизнь. Но дело было не только в порно-рассказах, пользующихся небывалой популярностью в Париже — именно «Олимпия» первой напечатала берроузовский «Голый завтрак», и только ради этого к бывшему помещению издательства стоило совершить паломничество. Гарри пригладил торчащие во все стороны вихры рукой. — Сходим туда посмотреть? — спросил он. Захария равнодушно пожал плечами. — Куда? У самой «Олимпии Пресс» нет штаб-квартиры. Был английский букинистический магазинчик «Librarie Anglaise» на левом берегу, но, если я не ошибаюсь, эту лавочку тоже давно прикрыли, а ее хозяйка, мадам Гаи Фроже, то ли переехала, то ли умерла. — А что там теперь? — поинтересовался Гарри. Легендарный книжный магазин «Librarie Anglaise» ему хотелось увидеть не меньше. Гарри вообще интересовали часто посещаемые битниками места, но никто из его знакомых не разделял его восторгов. — Кажется, на его месте открыли новый магазин, тоже специализирующийся на англоязычной литературе, — вспомнил Захария. — А это был бы интересный рекламный ход — открыть книжный со схожим содержимым и создать предложение для уже существующего спроса… Если хочешь — можем пойти и поглядеть. Может, повезет, и новая хозяйка даст нам контакты издательства, с которым сотрудничает. Гарри затушил сигарету и, стараясь не наступать на разбросанные листы исписанной бумаги, запрыгал к стулу. Ему нужно было взять свитер, висящий на спинке. Только в это мгновение он впервые заметил насколько захламлена его маленькая комнатка. Вещи лежали повсюду — даром, что у него их было мало. На столе остались отпечатки кофейных чашек и жирные пятна от еды, кровать не была застелена, а эти бесконечные огрызки, на которых он ежедневно писал, страдал, любил, заполонили все пространство номера. Гарри остановился в неверии — неужели он, такой аккуратный и любящий порядок, мог сотворить со своим жилищем такое?.. Но недоумение сменилось счастливой улыбкой. Он вытравил из своей души семью Дурслей. Он опасался, что станет жить по их указке даже вдали, но этого не случилось. Наконец-то он был свободен. По-настоящему. Захария поддел один из листов, которыми был усеян пол. Он внимательно вчитался в строки. — Давай возьмем что-то из твоих стихотворений? Если я не ошибаюсь и там правда новый магазин, мы могли бы показать хозяину несколько твоих работ. Ты ведь нигде еще не печатался? Гарри помотал головой — он нигде не публиковался и еще не чувствовал себя готовым к этому. Тем не менее, деньги действительно заканчивались, а писать Сириусу не хотелось — тот и без него вечно был на мели. Гарри опустился на корточки, перебирая клочки, на которых были записаны разнообразные строки — от крошечных набросков в несколько слов до полноценных стихотворений. Он то и дело бормотал себе под нос какие-то отрывки фраз, выбирая из того, что попадалось под руку. — Мы — бит, ритм земли, но мы и ее трещины, и трава растущая из ее нутра. Следующие за потерянным поколением, мы отважились найти себя, отыскать в уродстве и в красоте, наполняющих каждый день, — пробормотал Гарри, зачитывая начало одного из стихотворений. В последнее время он все чаще и чаще писал верлибром. Захария щелкнул пальцами в воздухе. — Продолжай. И Гарри продолжил. «И каждый из нас хотя бы раз хотел разбить зеркало, где отражаются наши лица, наши святые, наши осатаневшие лица — поскольку мы не горды тем, кто мы есть, мы просто понимаем то, кто мы есть, и наконец-то любим тех, кто мы есть». Он замолчал, несколько минут обеспокоенно вглядываясь в клочок бумаги, на котором записал стихотворение, и словно вспоминая — когда это было? Когда он это написал? Захария вынес свой вердикт после секундной паузы. — Вот оно. — Это? — скептически переспросил Гарри. — Оно… сыровато. — В нем отражаешься ты. Ты тоже несколько… сыроват. Гарри приподнял бровь, не понимая что бы это могло значить. — Сам погляди. Тебе девятнадцать и ты только приехал в Париж. Ты ровным счетом ничего не знаешь о жизни здесь. Да что там — ты ровным счетом ничего не знаешь о жизни вообще. Ты точно такое же неоконченное, сырое произведение, но в тебе что-то есть. Гарри закатил глаза, фыркая. — Ты совсем немногим меня старше. — По возрасту, да. По жизненному опыту — старше на несколько жизней, — Захария одним резким движением вытолкнул себя из кровати и выхватил листок из рук Гарри. — Мы его берем. Сам увидишь, издателю он понравится. Гарри недовольно сложил бумажку, запихивая ее в карман брюк. Ему почему-то не хотелось нести это стихотворение издателю, не хотелось, чтобы оно было первым, тем, что представит его здешнему литературному миру. Более того, он никак не мог вспомнить как и когда он его написал. Тем не менее, он доверял Захарии — тот печатался уже много раз и отзывы о его работах были положительными в здешних литературных кругах. Поэтому Гарри оставалось лишь смириться и положиться на опыт «старшего» из них.

* * *

Издательство располагалось совсем недалеко от улицы Жи-ле-Кер, что, безусловно, было еще одним из ее преимуществ. До бывшего магазина «Олимпии Пресс» ребята добрались меньше, чем за десять минут, оживленно болтая по дороге. Захария рассказывал о том, как его впервые напечатали. О своем вдохновении, о собственном кумире Грегори Корсо и о кумире самого Корсо — Перси Биши Шелли. Он даже зачитал несколько строк — отчего-то раньше поэзия Шелли прошла мимо Гарри, так и не вызвав никаких ассоциаций, но на этот раз, будучи прочитанной голосом Захарии с отчетливым американским акцентом, точно заполучила отдельное место в сердце юного поэта. Гарри даже смутился, ведь стих, прочитанный новоприобретенным другом, назывался «К Харриэт», что волей или неволей напоминало о его собственном имени: О Харриэт! Кто раз испил До дна твой взор лучистый, Тот сумрак жизни победил... Но, друг мой, в страсти чистой Признаться я не поспешил — И тем презренье заслужил. Сам Гарри больше болтал о Гинзберге, любимом из «разбитых», пересыпая свою речь цитатами из его поэм. Ему хотелось отплатить за декламацию «К Хариэтт», но раскованного Захарию, кажется, не пробирали никакие, даже самые откровенные цитаты из Гинзберга. Зато вместо Захарии пострадал сам мстительный чтец — после особо изощренного оборота в стихотворении «Please, Master» его уши и щеки подозрительно заалели. Когда Гарри и Захария добрались до улицы Сены, 42, они чувствовали себя близкими, как никогда. Они двигались друг к другу шаг за шагом, но вместе с тем в быстром темпе стремительного мира, окружающего их. И пускай это сближение было естественным, Гарри опасался того, что может последовать за ним. В нем затеплилась надежда на то, что в чужом и пока что не понятом им Париже у него появился настоящий друг. К Захарии его влекло неуловимое сходство с Сириусом — он был такой же бродяга и путешественник. Жизненного опыта у Захарии, действительно, было значительно больше, и Гарри видел в нем не только возможного друга, но и наставника, старшего брата, который обязательно поможет разобраться в его новой жизни. Возможно, даже любовника, но судить о постоянной основе их встреч было пока рано. Размышления Гарри были прерваны шутливым тычком в плечо от Захарии. Посмотрев через дорогу, он заметил вывеску «Les livres spirituelle» на заднии между улицами Сены и Эшод. Улочки расходились в две разные стороны, и крохотный магазинчик словно удерживал их вместе, не позволяя распасться окончательно. В его витрине расположились разнокалиберные книги с устрашающими психоделическими обложками. Через стекло можно было увидеть хозяйку магазина, сидящую за огромным столом, обложенным книгами и занимающим практически все пространство идеально треугольной формы. У владелицы были длинные то ли вьющиеся, то ли просто давно нечесаные волосы какого-то неопределенного бурого цвета, перехваченные узкой полоской яркой ткани с бахромой. На носу сидели круглые очки с невероятно толстыми стеклами. Впечатление она производила престранное, но Захария, повидавший на своем веку и не такое, кажется, даже не удивился. — Жаль, — только и сказал он, — этой мадам далеко до Гаи Фроже. О ее красоте среди писателей ходили легенды. Она была, знаешь, такая миниатюрная француженка родом из Бретани… Держала свой магазин в крепком крошечном кулачке. Гарри усмехнулся — женщина в магазине не производила впечатление красивой или миниатюрной. Оставалось надеяться на то, что ее профессиональная хватка с лихвой искупает эти недостатки. — Ты когда-то встречал мадам Фроже? — Нет, — развел руками Захария. — Я просто много с кем знаком. Мир тесен. Особенно — литературный мир. Особенно — литературный мир в Париже. Здесь все все обо всех знают. Он спрыгнул с бордюра, по которому шел и пересек расстояние до «Les livres spirituelles», увлекая за собой Гарри. — Bonsoir, — вежливо поздоровался он. Вблизи женщина казалась еще более нелепой — одежды и побрякушек, которые она на себя надела, хватило бы по меньшей мере на троих француженок. На заваленном книгами и брошюрами столе, помимо всего прочего, расположился гадальный шар, заполненный клочьями серой дымки, и несколько разнокалиберных карточных колод. В помещении сладко пахло благовониями и свечами. — Bonsoir, — кивнул Гарри, озираясь вокруг. Чтобы пробраться к книжным стеллажам, им пришлось протиснуться мимо массивного стола. Гарри тут же зарылся утыканные книгами полки, пытаясь отыскать знакомые фамилии и названия. — Bonsoir, — отозвалась женщина. Ее голос прозвучал глухо, словно она говорила с ними из-под воды. — Êtes-vous le propriétaire de ce magasin? — спросил Захария с очевидным американским акцентом. Даже не слишком хорошо владея языком, Гарри понял — он спрашивает, является ли она владелицей магазина. — Да, я хозяйка, — так же безучастно откликнулась женщина. На этот раз — на английском. Вероятно, она услышала акцент и решила облегчить страдания Захарии, хоть его французский и был достаточно хорош. — Меня зовут Сивилла Трелони. — Захария Смит, — первым представился спутник Гарри. — А это мой друг, поэт, Гарри Поттер. Захария взял несколько книг со стола, покрутил их в руках, сравнивая названия издательств. — «Les livres spirituelles» — это ведь не только название магазина, верно? — Верно. Это мое издательство, — пояснила мадам Трелони. — Вы заинтересованы в том, чтобы что-то у меня напечатать? — Лично я уже давно работаю с Альбусом Дамблдором из «Le Mistral», — развел руками Захария, — но Гарри как раз находится в поисках издательства, готового печатать его стихи. При упоминании Альбуса Дамблдора лицо мадам Трелони нахмурилось, между бровей нарисовалась глубокая морщинка. Гарри невольно задумался об отношениях, связывающих этих двоих. Но Захария, не отличавшийся особой деликатностью, спросил ее прямо в лоб: — Вы конкурируете? Сивилла недовольно поджала губы. — Около десяти лет назад он отказал мне в должности. Посмеялся над моим талантом прорицательницы и попросил предсказать, — она закатила глаза, словно говоря: «Ну кто делает предсказания по мановению зачесавшейся левой пятки Альбуса Дамблдора?» — кто из пришедших к нему в издательство писак в будущем станет великим. Я посмотрела на этих несчастных наркоманов, пытающихся получить хоть какое-то признание, и сказала — гоните этого Гинзберга от себя поганой метлой. Вот он и погнал. А через некоторое время его напечатал Ферлингетти из «City Lights». И «Офелия Пресс». Его стихи начала продавать мадам Форже, прямо в этом самом здании, еще когда оно принадлежало «Librarie Anglaise», — Сивилла больше не казалась злой, скорее, очень опечаленной. Захария только кивал, внимательно слушая ее историю. Гарри ощущал, что он в любую минуту может сморозить бестактность, поэтому взял инициативу на себя. Более того, ему не хотелось показаться бесхарактерным, позволяя Захарии разговаривать с хозяйкой магазина и одноименного издательства вместо него. — Очень жаль, что так вышло, мадам Трелони, — Гарри старательно проговаривал все слова, зная, каким магическим образом может влиять хороший британский акцент, сдобренный смущенным взглядом зеленых глаз, на женщин, которым за сорок. — Но, мне кажется, это к лучшему — теперь у вас свой магазин и свое издательство. Вам не нужно работать на кого-то. Да и ваша ошибка с Алленом Гинзбер-... Договорить Гарри не дали. Сивилла наклонилась через стол, упираясь в него обеими руками: — Я не ошиблась! Пускай он стал знаменитым, но лучше не иметь такой знаменитости среди тех, кого ты издаешь, чем мириться с сотней бесталанных дружков, которых он приводит за собой, шантажом заставляя издательства печатать их работы! Боковым зрением Гарри заметил, как Захария ухмыльнулся. Что ж, мадам Трелони не была совсем уж неправа — Гинзберг действительно иногда отказывался печатать свои работы в издательстве, если с ним «в нагрузку» не печатали его друзей. Хотя, авторов, которых так старательно продвигал Аллен, Гарри тоже любил, поэтому не имел ничего против сложившегося положения вещей. Мадам Трелони, впрочем, уже несколько успокоилась и снова села за стол, пододвигая к себе ближе стеклянный шар. — Что ж… — прищурилась она, осматривая Гарри каким-то жутким пронизывающим взглядом, — Сейчас посмотрим, подходят ли ваши работы издательству «Les livres spirituelles». Гарри потянулся в карман брюк за захваченной из дома бумажкой со стихами, но Сивилла поманила его к столу пальцем с длинным заостренным ногтем. — Присаживайтесь, месье Поттер, — пригласила его она, указывая на стоящий напротив стул. Гарри сел, осторожно положил бумажку со стихом на край стола и стал ждать дальнейших указаний. — Понимаете ли, Гарри, в моем издательстве я работаю только с людьми, которым доступно… высшее знание, если вы понимаете, о чем я. Мои авторы прекрасно владеют теми тайнами, о которых пишут, поэтому их работы обладают фантастическим успехом. Их работы во многом эзотерические, оккультные. Во многих писателях разбитого поколения тоже есть это. Мне важно знать, что это есть и в вас. — Это? — переспросил Гарри, не слишком понимая о чем она. — Второе дно, третий глаз, шестое чувство — называйте, как хотите. Прошу, положите руку на шар, — попросила мадам Трелони. Гарри механически опустил руку на стеклянный шар. Она опустила ладони по обе стороны от его подрагивающей руки и закрыла глаза, бормоча какие-то непонятные слова. Гарри беспомощно оглянулся, чтобы посмотреть на Захарию, но тот только беззвучно смеялся, прикрывая рот кулаком. В его глазах плясали искры. — Что за ерунда? — спросил Гарри одними губами. Захария только пожал плечами, мол, не имею ни малейшего понятия, я здесь, как и ты, в первый раз. Мадам Трелони издала истошный вопль и открыла, наконец, глаза. Ее зрачки были расширены, а руки лихорадочно тряслись. — С вами все хорошо? — спросил ошарашенный Гарри, убирая руки подальше от стеклянного шара и странной хозяйки издательства. — Вижу для вас грядут трудные времена, увы... очень трудные... Боюсь, то, что страшит вас, и в самом деле произойдет... и, возможно, гораздо раньше, чем вы думаете… — пробормотала мадам Трелони, не отрывая болезненного взгляда от мутной дымки, заполнившей шар. — Я не понимаю. Что… что меня страшит? — глупо переспросил Гарри. От выражения лица и ледяного пронизывающего голоса Сивиллы Трелони становилось жутко и по спине бежали мурашки. Она оторвала взгляд от стола и подняла глаза на Гарри. — Я не знаю. Я ничего не знаю, — пробормотала горе-предсказательница. — Уходите прочь. Уходите — и забирайте свои беспокойства, они будут только мешать моему бизнесу, — она резко поднялась со стула, плотнее закутываясь в свою многослойную одежду, словно пыталась от кого-то спрятаться. Гарри поднялся со стула и отступил назад. — Уходите, уходите, уходите, — зашептала мадам Трелони, зажмуриваясь и закрывая уши руками. — Сваливаем, Поттер, — сказал Захария, хватая ошалевшего от произошедшего Гарри за рукав свитера и вытаскивая его наружу. Когда они оказались на улице и отошли на несколько метров, так, чтобы Сивилла Трелони не могла увидеть их из магазина, Захария расхохотался. Он прислонился к стене какого-то жилого дома, и долго старался успокоиться, снова и снова заливаясь гоготом. — Да чего ты ржешь, придурок? — недовольно спросил Гарри, которого происшествие с Трелони скорее напугало, чем повеселило. Он мысленно возвращался к ее больным глазам с расширившимися зрачками и трясущимся рукам. — Вот это по-настоящему серьезный бэдтрип, — ответил Захария, кое-как переставая смеяться. — Дамочка-то явно перебрала опиатов. Но Гарри только скептически покачал головой. Сивилла Трелони не казалась абсолютно невменяемой, хотя он не был точно уверен — может и существовали наркотики, заставляющие людей чувствовать и вести себя таким образом. Захария округлил глаза и пошел на Гарри, сотрясая воздух руками: — То, что страшит вас… у-у-у… обязательно произойдет. — Да иди ты, — беззлобно огрызнулся Гарри и поплелся по улице, пиная попадавшиеся под ноги камушки. За ним, не прекращая издавать дурацкие звуки, побежал Захария. Нагнав его через несколько шагов, он вальяжно забросил руку Гарри на плечо, и дальнейший путь до отеля они провели, добродушно поддергивая друг друга.

* * *

Гарри не помнил точно, когда перешел на опиаты. Просто, если ты пытаешься получить от жизни что-то новое, в определенный момент алкоголя и травы становится недостаточно. И ты падаешь. Знакомство с этим типом наркотиков у него началось, как у всех — с таблеток, которые можно было сравнительно легко достать. Для него, зеленоглазого и симпатичного, это вообще не должно было стать проблемой — подобные препараты не выписывались только откровенным, закоренелым джанки, а они выглядели абсолютно иначе: с желтыми прогнившими зубами и кожей, напоминавшей иссушенную пергаментную бумагу. Да и не стал бы кто-то из окончательно пропавших в хватке наркозависимости проявлять интерес к кодеину — слишком слабое, практически незначительное влияние он оказывал на организм. Но, разумеется, как и любой другой опиат, вызывал привыкание. Сначала хватало десятка. Десять таблеток в горсти, он даже глотать их наконец научился, раньше никогда толком не умел. В вену — эффективнее, но довольно опасно. Захария как-то засадил себе пять гран под кожу — ощущения непередаваемые, ему казалось, что лицо распухает, а тело становится свинцовым, неподвижным, словно могильной плитой придавили. В общем, экспериментов с уколами в вену кодеина просто для того, чтобы лучше вставило, в комнате Гарри больше не проводилось. Кодеин и правда был не слишком популярен среди любителей кайфа. По крайней мере, не среди тех искушенных удовольствиями людей, что жили в большинстве своем в Бит Отеле. Его чаще использовали для того, чтобы пережить ломку, наступающую от более серьезных препаратов. Захария над «колесами» только посмеивался, но ничего особенно не говорил — каждый расслабляется, как знает. А самому Гарри было страшно пробовать что-то серьезнее таблеток. — Пошатаемся по городу? — предложил Захария, вальяжно разлегшись на постели и поглаживая себя через трусы — чем-чем, а какими бы-то ни было комплексами подлец точно не обладал. Гарри что-то буркнул из-за стола, не отрывая ручки от бумаги — утром ему писалось особенно хорошо. — Потом допишешь. Гарри, — с грацией молодого тигра Захария спрыгнул с кровати, очутился за спиной любовника и нежно погладил напряженные плечи. От прикосновения тоненькие волоски на шее Гарри встали дыбом. — Ну что — Гарри? Что сразу — Гарри? — он обернулся, смотря прямо в открытые голубые глаза с искрящимися янтарными лучиками, расходящимися по радужкам от зрачков. — Сам опубликовал уже хрен знает сколько работ, а теперь... — А теперь и ты опубликуешь, — Захария обошел Гарри сбоку, не выпуская из крепкого захвата плечо. Одним махом перекинул ногу по другую сторону стула и, потершись о Гарри, уселся на колени. — Очаровательный, сладкий, талантливый мальчик. Мягкость смешалась с грубостью, оттянутые сильной рукой волосы срезонировали с извиняющимся поцелуем в шею, вырывая изо рта Гарри низкий звук. «Прости, что оторвал от работы, Гарри», — сказали губы. «Я не собираюсь останавливаться», — перебили их руки. Гарри отстранился усилием воли. — Ты собирался пошататься по городу, — сказал, а руки голоса разума не послушались, забрались в светлые волосы, умоляюще притянули голодный розовый рот ближе к коже. — Меня устроит и этот, — Захария кривовато улыбнулся, обнажая крепкие зубы, подцепил футболку Гарри и снял ее через голову. — Город разврата, — вздохнул Гарри, закатывая глаза. — Город-святыня, — ответил Захария, влажно пробираясь языком от шеи к затвердевшим коричневым соскам. Руки приятно поглаживали напряженное тело. — Мир свят! Душа свята! — послышался горячий шепот, перемешанный с поцелуями. Захария сполз ниже и устроился на коленях, на полу. Гарри прикусил губу от удовольствия — вот уж кто прекрасно знал, как на него действуют цитаты из Гинзберга во время секса. И это Захария начал читать лишь невинный отрывок из дополнения к «Воплю»! — Кожа свята! Нос свят! — полушепотом, прихватывая член губами через брюки и одновременно расстегивая их. — Язык, и член, и рука, и задница — святы! — опаляя дыханием, проводя приоткрытыми губами от самого основания, обхватывая горячим ртом головку. — Ты сегодня долго, — фыркнул Захария, отрываясь от все еще мягкого члена и заменяя собственные губы рукой. — Не хочешь? — Кодеин, — пробормотал Гарри. — Я принял двенадцать таблеток, чтобы написать что-то стоящее. Слишком расслабляет. — Не сегодня? — разочарованно отстранился Захария. — Не сегодня, — со вздохом подтвердил Гарри.

* * *

Погода на улице стояла замечательная. Гарри и Захария вышли к набережной Августинцев и вдохнули речной воздух, разлившийся над зеленоватыми водами Сены. С острова Сите на них мрачно поглядывал Дворец правосудия. Вокруг уличные торговцы разложили свои лавки с книгами. Гарри то и дело подходил поближе, чтобы рассмотреть ту или иную обложку. Кодеин еще не полностью выветрился из организма, и он чувствовал себя слишком расслабленным, едва способным двигать конечностями. Впрочем, Захарию это не слишком волновало — он болтал о чем-то своем, лениво прогуливаясь по набережной и время от времени щелкая пальцами перед глазами Гарри, чтобы пробудить его от дремы наяву. — Лучше бы ты кокаин принимал, ей-Богу, — пожаловался Захария, в пятый раз поймавший Гарри на том, что он невнимательно слушает. Но это не помогло, и зомби-Гарри продолжил механически переставлять ноги, представляя, что его качают волны. Захария бросил бесплодные попытки поболтать с ним и дальнейший путь они проделали молча. Гарри глубоко и ровно дышал, надеясь, что это поможет поскорее избавиться от остаточного эффекта. Писать под кодеином, лежа в постели, было хорошо — стихи получались раскованными, вальяжными, а вот прогуливаться — никакой радости. Они свернули с набережной, пробираясь через мелкие запутанные улочки, и наконец добрались до места своего назначения — англоязычного книжного магазинчика «Le Mistral». Бывшего «Le Mistral», так как в 1964 он был переименован в «Shakespeare and Company» — своего рода оммаж, дань Сильвии Бич, владелице одноименного книжного магазина, послужившему прототипом для «Лё Мистраля». Он расположился по адресу 37, Рю де ля Бушери, в трех шагах от набережной Сены, Нотр-Дама и острова Сите. Владельцем магазина был Джордж Уитман. Когда они добрались до выкрашенного зеленым фасада, Гарри уже практически пришел в себя. Он восторженно уставился на вывеску. — Бывший «Le Mistral»? — спросил он. — Он самый, — улыбнулся Захари. — Здесь я познакомился со своим издателем. Да и вообще, «Shakespeare and Company» или «Le Mistral», если тебе угодно, — это центр литературной жизни Парижа. Раньше «Librarie Anglaise» ничем ему не уступала, но с уходом мадам Форже… в общем, ты видел, что с ним стало теперь, — он выразительно уставился на Гарри, пародируя пугающий взгляд прорицательницы Трелони. — Книжная страна чудес... — Цитируешь Миллера? Я скажу иначе, цитатой владельца этого места: «Le Mistral» — это «социалистическая утопия, маскирующаяся под книжный магазин». Как тебе это? — Захария подмигнул. — Лучше быть не может, — не веря своим глазам, покачал головой Гарри и, едва не подпрыгивая на каждом шагу от смеси нетерпения и восторга, направился в магазин.

* * *

Генри Миллер оказался прав. Это действительно была страна чудес: между засилья книжных полок находились спрятанные кровати, на которых кто-то спал, за столами отыскивались люди, погребенные в книгах и подборках газет… «Shakespeare and Company» предоставляли своим посетителям все, от жилья до рабочего пространства, а в качестве вознаграждения просили лишь небольшую помощь в магазине. Гарри восторженно бродил между полок, стараясь не слишком шуметь — несколько человек спали на кроватях, со всех сторон обложенные книгами. Кто-то потрогал его за плечо. — Гарри, — тихо сказал Захария, — давай пройдем в другой зал. Мне хотелось бы с кем-то тебя познакомить. Гарри только кивнул, ставя взятую с полки книгу на место, и направился за Захарией. Другой зал оказался меньшего размера и в нем не было беспорядочно натыканных постельных мест, только столы. За одним из них обнаружился пожилой мужчина. Его длинные волосы и борода терялись где-то под самым столом. Захария подсел к мужчине и махнул Гарри, приглашая присоединиться к ним за столом. — Гарри, это мистер Дамблдор, — представил Захария. Последующего представления не требовалось — Гарри часто расспрашивал Захарию об издателе, работающем с ним, и теперь знал о мистере Дамблдоре если не все, то точно многое. Дамблдор слащаво улыбнулся, поднимаясь из-за стола и протягивая Гарри сморщенную руку в печеночных пятнах. Гарри без раздумий ее пожал. Прикосновение продлилось чуть дольше, чем должно было, после чего мистер Дамблдор отпустил руку и приглашающим жестом обвел стол. — Мистер Смит сказал, что вы ищете представителя? Издателя, готового взглянуть на ваши работы? — под мягким и даже каким-то елейным взглядом старика скрывалось что-то плотоядное. — Да. Я бы хотел опубликовать свои стихи. — Отлично, Гарри, — голубые глаза сверкнули из-под очков. — Я же могу называть вас «Гарри»? — Конечно, конечно, мистер Дамблдор, — поспешил ответить Гарри. — Мне нужно будет взглянуть на ваши работы, — перешел он на деловой тон, — но я доверяю мнению мистера Смита. Если он говорит, что вы — неотесанный бриллиант, то так оно и есть. Флер Делакур, известная меценатка, — Дамблдор пояснил, — собиралась проспонсировать новый выпуск «Paris littéraire». Мы бы могли опубликовать что-то из ваших работ там. О чем вы пишете, Гарри? Гарри потупил взор. — Что вы, не смущайтесь, — подбодрил его мистер Дамблдор. — Мне нравится писать о жизни, — не слишком уверенно начал Гарри, — о путешествиях, о любви… Все, как у всех. Захария с силой хлопнул Гарри по плечу. — Скромный, — улыбнулся. — Гарри пишет о том, что испытывает его душа. Как и битники, он биограф своего времени, всего того, что происходит вокруг него. А происходит, поверьте, много. Дамблдор испытывающе приподнял седую кудлатую бровь. — Буквально на второй день пребывания здесь, в «Пиджоло» ему в напиток подсыпали наркотик, чтобы переспать с ним, — широко улыбнулся Захария. Гарри покосился на него — неужели это именно те подробности, которые необходимо знать человеку, решившему издать его работы? Но Дамблдор, вопреки ожиданиям Гарри, только улыбнулся шире, обнажая желтоватые зубы. — Что ж, юноша в центре событий, — улыбнулся он. — Вы чем-то похожи на Аллена, Гарри. Такой же растрепанный, в очках. Только Аллен был посмелее, а вы кажетесь робким. — Я не робкий, — буркнул Гарри себе под нос. — Но это ничего, — продолжил мистер Дамблдор, пропуская мимо ушей его фразу. — Молчаливые зачастую наблюдательны. А наблюдательные отлично пишут о том, что видят. Скажите, Гарри, а о политике вы пишете? Гарри неопределенно пожал плечами. — Иногда пишу. Но не думаю, что мое мнение может считаться сколько-нибудь экспертным, я плохо в этом разбираюсь. Захария знает о политике гораздо больше меня. Дамблдор благосклонно посмотрел на Захарию. — Да-да, твои «Размышления о холодной войне» очень хороши, их до сих пор обсуждают то тут, то там. Захария широко улыбнулся в ответ на похвалу. — Гарри, сейчас такие времена… Нам необходимы люди, способные писать о политике. Я надеюсь ты понимаешь, — Дамблдор сдвинул брови, словно пытался сказать о чем-то, не говоря вслух. — Какие времена? — Гарри удивленно приподнял бровь. Он обладал очень скудными познаниями в политике, но даже после сопоставления тех фактов, что были ему известны, картина получалась живописной: Франция переживала постепенный экономический взлет, а Жан Фурастье даже назвал этот период «Les Trente Glorieuses», что в переводе означало «славное тридцатилетие». Промышленное производство росло на семь-восемь процентов в год! Гарри не знал, насколько это хорошо, но был уверен, что дела у Франции идут как нельзя лучше. Да, были и проблемы: с 1960 года активно росло число безработных, в особенности среди молодых людей… Но смотря на то, как уверенно страна двигалась вперед, прокладывая себе путь в Европейском политическом сообществе, Гарри не мог понять, о чем сейчас пытался сказать ему мистер Дамблдор. — Не все довольны властью, — многозначительно сказал он. — Де Морт утратил популярность, но вся власть уже сосредоточена в его руках. Он — диктатор. Он изменил конституцию в угоду собственной власти. Выход из НАТО и публичная критика США ослабили его влияние. Он подчинил себе все медиа-службы. Назревает что-то нехорошее, и этого нельзя предупредить. — Значит, придется возглавить, — закончил мысль мистера Дамблдора Захария, разбирающийся в политике гораздо лучше, чем Гарри. — Думаете, будет революция? — спросил Гарри. Мистер Дамблдор только неопределенно пожал плечами. — Я лишь знаю, что сейчас нам нужны социально активные писатели. Жизнь, любовь — это все прекрасно и, безусловно, необходимо, но как сознательный член социума вы, Гарри, должны понимать, что приходит время заплатить за доставшийся вам дар. — Но вы даже не читали моих… — начал было Гарри, но Дамблдор не дал ему закончить, прерывая фразу мягким движением руки. — Я готов почитать ваши работы. Но я уверен, что Захария никогда бы не привел ко мне человека, неспособного написать шедевр — он слишком дорожит нашей дружбой. В голос мистера Дамблдора закрались неясные интонации и Гарри грешным делом подумал, что у старика и Захарии могли быть какие-то сексуальные отношения. Мысль об этом неприятно кольнула. Но это ведь только секс. Только секс, да? Гарри полез в карман, извлекая карманную записную книжку с его последними наработками. Он положил ее на стол и подтолкнул к мистеру Дамблдору. Тот протянул руку с длинными, худыми и откровенно старческими пальцами. Забирая блокнот, он мазнул рукой по пальцам Гарри. — Я посмотрю ваши работы на досуге, Гарри, — улыбнулся Дамблдор. — Буду ждать вас здесь на следующей неделе. Может, за это время у вас появятся идеи для чего-то политического? — Вполне вероятно, — расплывчато ответил Гарри и поспешил встать из-за стола. Захария тоже поднялся, преданно улыбаясь Дамблдору. — Тогда до скорой встречи, — старик опустил взгляд в книгу, которую читал до прибытия Захарии и Гарри, показывая, что разговор окончен. В Гарри он пробудил двойственные чувства, скорее приятные, чем нет — Дамблдор казался старым мудрым наставником, знающим все и умеющим предсказывать будущее… Впрочем, умей он и правда предсказывать будущее — зачем ему та странная Трелони из «Les livres spirituelles»? Захария быстро отвлек Гарри от размышлений, схватив за руку и потащив куда-то в подсобное помещение. — Да что такое! — пытался сопротивляться Гарри, которому вот уже полчаса не давали оценить библиотечный потенциал магазинчика. — Закрой глаза, — только и ответил Захария, становясь позади Гарри и подталкивая его вперед. — Вот так… вот так… осторожно, ступенька… чуть левее. Наконец они остановились. — Можно открывать? — спросил Гарри. Раздражение исчезло, уступив какому-то детскому предвкушению сюрприза, хотя, зная Захарию, «сюрпризом» вполне мог отказаться быстрый секс в подсобке одного из самых известных Парижских книжных магазинов. Не то чтобы он, Гарри, был против — просто все еще не был уверен, сможет ли, после принятого утром кодеина. — Открывай, — позволил Захария. На столе подсобного помещения бывшего «Le Mistral», где оказались Гарри и Захария, стояла перевязанная лентой печатная машинка. Гарри недоуменно приподнял брови. — От одного творца — другому, — улыбнулся Захария (это чувствовалось в голосе) и обнял Гарри со спины. — Ты это… мне? — переспросил Гарри, во все глаза пялясь на машинку. — Тебе, тебе, кому же еще? — Гарри никогда не слышал столь теплой интонации голоса, обращенной к нему. — Невероятно. Гарри сделал несколько шагов вперед, проводя пальцами по блестящим клавишам. Он вставил в машинку чистый лист. «Я люблю тебя», — напечатал он. Когда Гарри закончил набирать, он обернулся, чтобы посмотреть на щедрого дарителя. На лице Захарии промелькнуло неопределенное выражение, он сжал обычно улыбающиеся губы, выдернул лист из машинки и скомкал. Бумага полетела в стоящую неподалеку урну. — Простого «спасибо» было бы более, чем достаточно, — грубо, в совершенно несвойственной ему манере сказал Захария, развернулся и вышел из подсобного помещения. Гарри несколько секунд смотрел ему вслед, наклонился к урне и вытащил скомканный листок. Бережно расправил. Что на него нашло? Любит ли он Захарию? Внутри Гарри разливалось густое равномерное тепло, когда он думал о нем. Ему нравилось видеть Захарию, говорить с ним; нравилось, когда тот трогал его. Разве это не любовь? Разве нет?..

* * *

Когда Гарри вернулся в свой обшарпанный отель, Захарии под дверью не оказалось. Странно — Гарри так быстро успел привыкнуть к постоянному присутствию другого человека рядом. Оно ему нравилось; несмотря на то, что Гарри мечтал жить в одиночестве еще с глубокого детства, Захария не мешал — он молчал, когда Гарри нужно было сосредоточиться, и болтал, когда ему нужен был собеседник. Захария был прекрасным другом… и разве есть что-то плохое в том, что Гарри испытывает к нему что-то… что-то… Гарри остановил себя. Ему не нужно думать об этом. Он отворил дверь в крохотную комнатушку и залез на постель прямо в уличной одежде. Под подушкой быстро отыскалась небольшая жестяная коробка с марихуаной и папиросной бумагой. Гарри наощупь скрутил сигарету — только из-под двери в крохотную щелку пробивался тусклый свет лампочек в коридоре. Он понадеялся, что в этот раз ему повезет и обойдется без неприятных ощущений, частенько преследующих его после джойнта. Комната осветилась крохотным огоньком, а под потолок устремился знакомый сладковатый запах. Гарри выдохнул дым, напряженно вглядываясь в темноту, вслушиваясь в звуки, доносящиеся из коридора. От джойнта вставляло быстро. Конечно, опиаты брали сильнее и приносили больше удовольствия, но Гарри хотелось оставаться в трезвом сознании. Докурив половину косяка, он поднялся с кровати и измерил шагами комнату. Становилось скучновато. Захария обрывочно мелькал где-то на периферии сознания, но от травы, в отличие от алкоголя, не становилось грустно. Расфокусированным взглядом Гарри обвел свою крохотную комнатушку, потом направился к двери и вышел. Ему срочно захотелось хлебнуть свежего воздуха и нарваться на парочку приключений, если повезет. Денег на «Пиджоло» или любое другое заведение в радиусе нескольких километров у него не было, поэтому Гарри решил прогуляться по ночному Парижу. Он спустился и толкнул дверь Бит Отеля. — Attendez-moi! — послышалось из полутьмы, в которую была погружена лестница, — Retenez la porte s'il vous plait. (2) Гарри в нерешительности остановился. Он понял, о чем его просили, но был уверен, что не сможет поддержать разговор, если окажется, что француженка — а это несомненно была француженка — не умеет разговаривать по-английски. Он мысленно — в который раз! — пообещал себе заняться изучением языка. Женщина пересекла небольшой холл, ведущий от лестницы к двери, и в тусклом свете уличных фонарей, лучи которых едва пробивались сквозь немытые стекла, Гарри смог, наконец, ее рассмотреть. Впрочем, его внимание мгновенно приковала ноша, из-за которой она, вероятно, и просила его подождать… В большой клетке, которую она, перегнувшись на бок, несла через холл, медленно извивалась крупная зеленая змея. Гарри чертыхнулся — разрази гром этих безумных обитателей Бит Отеля! Один возится со своими жабами, другая несет куда-то змею в клетке посреди ночи… Богема, чтоб ее! — Bien, merci pour votre aide, (3) — улыбнулась женщина, и Гарри, наконец, обратил внимание на ее лицо. Глаза были скрыты под массивным капюшоном черного плаща, но белозубая улыбка врезалась в память моментально. Было в ней что-то опасное, хищное, нотка, название которой Гарри почему-то дать не мог. Плащ был подвязан поясом на тонкой талии, а его подол практически достигал пола, открывая одни лишь носы таких же черных ботильонов. — Je suis désolé, je ne parle pas français, (4) — пробормотал он, повторяя заученную за Захарией фразу. Но мадам, кажется, не расстроилась, моментально перейдя на бойкий, хоть и не слишком правильный английский. Она уже успела пройти в услужливо распахнутую дверь, и теперь отдыхала, поставив тяжелую клетку на брусчатку. — Я думаю, мы с фами сосьеди, — улыбнулась она, одной рукой в длинных черных перчатках потирая пальцы другой. — Эта клетка ужасно неудобная ф тганспогтировке. Менья зовут Беллатгикс Лестганж, — соседка протянула Гарри обтянутую перчаткой кисть. Вероятно, для поцелуя, но Гарри лишь неумело ее пожал. — Меня зовут Гарри Поттер, я здесь недавно, — Гарри переминался с ноги на ногу, не зная, о чем говорить и прилично ли будет просто уйти. Но Беллатрикс, кажется, решила эту проблему за него. — Фы не спешите? — Не очень, — развел руками он. — Я поньимаю, что это не софсьем нефинная просьба… но не могли бы фы помочь мне доньести это до Согбонны? — спросила она, указывая на свою ношу. Гарри поерзал, но, не найдя достаточно веской причины для отказа, согласился. К клетке прикасаться не хотелось — мало ли что могло взбрести в голову ее обитателю? Но Беллатрикс смотрела на питомца с такой нежностью, что Гарри устыдился — нельзя опасаться существа, на которое глядят с таким глубоким чувством. Он взял клетку, заставившую его согнуться в три погибели, и почувствовал, как рука мадам Лестранж в перчатке подхватила его под локоть и потащила по улочке, в обратную сторону от Сены. Дойдя до конца Жи-де-Кер, они свернули налево, на улицу, названия которой Гарри никак не мог запомнить, а дойдя до ее конца, вышли на большую рю Дантон. Отсюда до Сорбонны было рукой подать. — Что привьело фас ф Пагиж? — сладкоголосо спросила она, стуча каблуками о брусчатку. — Много причин, — отозвался он сквозь зубы — тащить питомца сумасшедшей соседки было не самой простой задачей. — Моя мама всегда мечтала увидеть Париж. Я очень люблю литературу битников, а именно здесь они написали и отредактировали многие свои работы. Мне нравится царящая здесь атмосфера. Мой крестный говорит, что мне нужно увидеть мир, прежде, чем я остепенюсь, — вывалил Гарри весь список разом. Беллатрикс расхохоталась. — Молодой, горьячий юноша, — со смехом произнесла она. — Мнье нравятся льюди, которые хотьят фзьять от жизни фсьо. Я тоже хочью фзять от жизньи фсьо. Гарри улыбнулся. Сумасшедшая соседка была сравнительно приятной собеседницей. Он осмелился спросить: — А что вы делаете на улице посреди ночи со змеей? В голосе на мгновение скользнул брезгливый оттенок. Беллатрикс заметила и сильнее сжала локоть Гарри в своей кисти. — Ее зофут Нагини, — прошипела она, — Это очьень фажная змея, не говорьите о ней преньебрежительно. К сожалению, я нье могу фам сказать, куда я иду. Гарри пожал плечами — после джойнта ему, на самом-то деле, было глубоко безразлично, куда среди ночи с «очьень фажной змеей» Нагини и в черном, скрывающем лицо плаще направляется Беллатрикс Лестранж. Разговор не клеился, и они остановились на пересечении рю дез Эколь и рю де ля Сорбон. Прежде чем взять клетку, опущенную Гарри на тротуар, Беллатрикс приподняла капюшон так, чтобы он смог увидеть ее глаза. Несмотря на легкий, звонкий смех, что он слышал всего несколько минут назад, глаза были спокойными, а взгляд твердым, почти стальным. На лицо падало несколько красивых вьющихся прядей. — Забудтье, чьто видели менья и разговаривали со мной. Ньикогда не знаешь, чьто может случьиться средьи ночи с наркоманом-эмигрантом, — безэмоционально произнесла Беллатрикс, натянула капюшон накидки и, подняв клетку с Нагини, застучала каблуками ботильонов прочь по уличной брусчатке. Гарри покачал головой. Ну и сумасшедшая! Контраст между странным, но приятным поведением Беллатрикс в начале их знакомства и беспристрастным тоном её последних слов был разительным. Да и куда можно идти ночью со змеей в клетке? Решив не оставлять предупреждение Лестрейндж без внимания, Гарри развернулся и направился прочь от перекрестка по рю дез Эколь. Обратно в отель не хотелось, хоть на улице и было весьма прохладно — порывистый ветер носил по дороге опавшие листья и газетные листы. Дым от косяка все еще стоял в желудке приятным теплом. Гарри почувствовал себя до глупого одиноко. Он пошел вдоль улицы, пока не набрел на пустующую скамейку. Поудобнее на ней устроившись, Гарри задрал голову в небо и стал изучать луну, видневшуюся в просвете крон деревьев, которые окружали аллею с обеих сторон. Что ждало его в Париже? Мимолетные встречи, как сегодняшняя прогулка под ручку с городской сумасшедшей? Такие же мимолетные отношения? Гарри вспомнил сердитый и разочарованный взгляд Захарии, его теплые ласковые руки. Конечно же, он был прав. Зачем нужны отношения, несоответствия, попытки дорасти друг до друга? Зачем постоянные компромиссы, которые никого не устраивают полностью, сцены ревности, способы извернуться абсолютно неестественным и неудобным образом лишь для того, чтобы соответствовать другому человеку? Зачем с упорством складывать вместе мозаику, части которой не подходят друг другу ни формой, ни орнаментом? Не проще ли разговаривать, заниматься сексом и ничего не ожидать от другого человека, зная, что так же ничего не ожидают от тебя? Разве не в этом заключается свобода? Луна молчаливо покосилась на Гарри. Ни на один из вопросов у нее, конечно же, не было ответов. Она касалась людей своим светом так же мимолетно, всего на одно мгновение, после чего ее белое круглое лицо скрывалось за резными кронами высаженных в аллее каштанов. Гарри достал из кармана небольшой блокнот и карандашный огрызок. О политике могут думать лишь счастливые люди — те, у кого есть кусок хлеба и кусок масла, те, над чьими головами есть крыша, те, в чьих постелях есть жаждущие любовники, или те, кто не нуждается ни в чем из вышеперечисленного. О политике могут думать лишь счастливые люди — только им не лень собирать картину из кусочков, смотреть на целое, вместо частного, а такие, как я, продолжают искать в мозаике кусок хлеба и кусок масла, крышу над головой и жаждущих любовников в своих постелях. — Написал о политике, черт ее дери! — выругался Гарри вслух, перечитывая то, что быстро начеркал в блокноте своим огрызком. О политике почему-то не получалось. Его душа противилась этому, считая, что есть места, где ей находиться уместнее — в песнях, воспевающих путешествия, в романсах и серенадах, посвященных прекрасным златокудрым принцам… Политика казалась Гарри скучной, бездушной тратой времени. Какая разница, кто победит, если в итоге все богатства будут поделены между имеющими власть, а те, что погибали на баррикадах, все равно рано или поздно окажутся ровно там же, где и были?.. Нет, он верил в революции — в революции литературные, в революции души. Смогли же битники в свое время всколыхнуть американскую тину, привнося туда новые идеи, надежды, мечты? Возлагая на алтарь революции собственный талант, а если вспомнить о том, что литература их была вне закона — то и собственную свободу, и собственную жизнь. Да, революции в литературе пугали государство меньше революций политических. Впрочем — зря. Ведь они в первую очередь меняли человеческое сознание, сотнями, тысячами, а со свободным сознанием бороться сложнее, чем с кучкой студентов с транспарантами.