White R

***

      Время на исходе. Стив Райен так и говорит Хайдигеру: — Время на исходе. Еще немного, и я начал бы нервничать.       Хайдигер знает, иначе не пришел бы. Сколько надо времени на принятие и осознание? Денёк на отрицание, ещё день — походить со злостью и дальше по всем пунктам. Но времени нет. И наступает момент, когда уже не важно: кто и что скажет. Трех актовая трагедия: сначала все влюбляются, потом все сражаются, а в конце… Что там? Стив не помнит. Хайдигер насторожен и сосредоточен: — Вы же осознаете?.. — Осознаю. — Что я хочу… — Да. — Чтобы все получилось, иначе это бессмысленно. — Конечно. Я понимаю, о чем вы беспокойтесь. Не беспокойтесь. Я помогу. — Зачем вам это?       Хайдигер, по сути — мальчишка. Он не понимает, почему в один миг ему дается все так просто. Может, он рассчитывал на «бой». Готовился доказывать и убеждать. А получает желаемое на блюдечке.       Это странно осознавать. Всю жизнь Стив не ощущает своего возраста. Кажется, ему самому — тридцать, не больше. Может, даже меньше. Двадцать. И стоит закрыть глаза, как вся жизнь окажется сном. А если открыть и встряхнуться, то рядом сядет Микки и опять заведет какую-то нудятину про лекции по генетике. А на дворе будут пятидесятые, военные плакаты на билбордах о героической победе во Внезапной войне. Будет мода на кантри, небрежный стиль бродяги, и АйсиКо запустит впервые мятную газировку. Будет витать, куда ни ткнись, дух свободы, великого будущего, жизнь будет казаться распахнутой настежь, энергия молодости — бить через край. И никакой арены. Никаких гладиаторов.       Но есть Хайдигер. И есть Доберман. И у них есть — пока еще есть — Рори. А Микки — убийца. Красиво сделанный, благородный, возможно, правильный. Но убийца. А он, Стив Райен — старик. И сегодня каждый прожитый год бьет молоточком по темечку, словно просит: «Очнись». — Я же вам объяснял. Мне хотелось помочь другу, мистер Хайдигер. — Больше не хочется?       Сложно Хайдигеру: видеть начало и конец, не понимая, почему так причудливо извернулась жизнь.       А Доберман — наглый и развязный — тоже не герой из сказок.       Но Фишборн сказал, из-за него Микки бросил опыты. Резал, сшивал, снова резал живых людей. Избавлялся, если плохо выходило. А потом бросил. Словно вспомнил Каар-Азис. И как вытирал после операций кровь с дрожащих рук мелким и колючим, как наждачка, песком. Как мечтал больше никогда не видеть бьющиеся в агонии растерзанные тела. Пусть даже не признавался.       Это пережитки — говорить, разжевывать, раскладывать по полкам. С возрастом понимаешь: человек не врет, когда счастлив и когда ему больно. Стив готов поклясться, что знает правду, потому что сегодня он — старик.       А Доберман слетел с катушек после первого же боя и еле вернулся в форму только потому, что свои же не сдали. После приспособился и нашел собственный способ «вытирать руки». Но Микки покончил с Кристой, а смог бы Доберман пережить Хайдигера? — Хочется спасти. Только поверьте, для меня ничего не изменилось. — Полковник улыбается. Все-таки он — мелкая сошка, прислуга на арене. Сторож при стае. И заставил нервничать такую «акулу», как Йен Хайдигер. Подобное не каждый день случается. — Я спасаю. По-прежнему. Вы ведь попросить об услуге пришли?       Хайдигер кивает: — Да. — Не надо, не просите. Я все сделаю. Снизим энергонапряжение барьера в секторе перед вашей трибуной процентов на двадцать. Сойдет за несчастный случай… Все скажут, гладиатор не виноват. Случайный кривой выстрел… Техники просмотрели. Работай все как надо — ничего б не случилось. Халатность, даже преступная — это только халатность. Никакого умысла.       Хайдигер кивает. Открывает рот, словно давит из себя «спасибо», но некстати вспоминает наставленное на него дуло револьвера, и вместо благодарности роняет, почти как Доберман: — А вы сегодня разговорчивы, мистер Райен. Нервы сдают? — Немного. Но кого не будоражат финалы?       Трех актовая трагедия. В первом — влюбляются, во втором — сражаются. Отчего-то это сравнение не выходит из головы Полковника весь день и лишь к вечеру, как будто Бог решает выдернуть из головы занозу, он внезапно вспоминает, глядя как рабочие снимают чехлы с софитов перед долгожданным началом сезона: в третьем акте все умирают.