White R

Один. Вот главное слово, самое страшное. «Ад» — просто его неудачный синоним.

***

      В день открытия Дьюку нравится все — безветренная погода и солнце, в кои-то веки выглянувшее из-за туч. Сухая земля, приятная карта, удобный сбалансированный состав команды.       Открытие обещает быть грандиозным, и среди всех жирных плюсов Дьюку не нравится только Доберман: слишком сосредоточенный. Слишком плавный и спокойный — словно уже под синхронизацией. И это не то чтобы плохо, но странно. Все из старой команды папаши Бенни знают: перед стартом отравленный адреналином и возбуждением Доберман чаще других слетает с катушек, начинает цепляться без повода и огрызаться по пустякам.       За завтраком он молчалив и собран, не грызется ни с кем, не цепляется к соседям. В другое время Кобальт или Сьюпи обязательно прицепились бы сами, съязвили бы: «болеет». Но сегодня все погружены в свои мысли. Ловят внутренний настрой.       После завтрака — инструктаж, тренер команды чертит мелом на доске диспозицию, объясняет план. В комнате душно. Двадцать гладиаторов плотно сидят в три ряда и слушают плюгавого лысоватого мужчину. Тяжам он и вовсе по плечо. Но никто не перебивает и не смеётся. Первый бой сезона — новый рейтинг, новый чистый лист — предельно важен. А мистер Хайдигер не держит у себя идиотов. И «лысине» есть что рассказать о тактике боёв на арене, и на особенностях геномов разных гладиаторов он наверняка собаку съел, раз получил эту работу.       Доберман тоже слушает внимательно и молча. Его маршрут на доске выглядит изломанным как никогда. В составе команды заявлено два «титана». На поддержке «пера» построено сегодня многое.       А дальше все как обычно: живая цепочка, вытянувшаяся в коридоре медицинского блока — очередь на плановый осмотр перед выходом, галочка в графе «годен». Часовая разминка. И далёкие звуки музыки, когда открываются турникеты и на арену начинают прибывать первые зрители.       Там, на табло, Дьюк знает, уже мелькают «визитки» гладиаторов, с кличками и характеристиками. Уже букмекер принимает ставки, на стеклянной галерее в ожидании начала можно купить сувенир.        На церемонии открытия обязательно выступит кто-то из «пиджаков» или КОКОНа. Потом короткая разминка для зрителей: рок-н-рольщики позабористее, какая-нибудь группа из первой десятки музыкальных чартов, чья задача — растрясти публику, взбудоражить, поднять на ноги со своих мест, заставить махать руками, скандировать, аплодировать, сходить с ума.       Арена оживает. Зрители — ее остов, ее кости. А гладиаторы — ее кровь. Пока звучат песни и в небе взрывается салют, в Коптильне под ареной распорядители помогают гладиаторам затянуть ремни обвесов, крепят датчики жизненных показателей на шею, проверяют связь, боекомплект, наводят последние штрихи перед тем, как выпустить в предстартовую шахту к лифтам.       Доберман пристегивает мачете к бедру, застегивает перчатки. Распорядитель призывно машет ему рукой. У дверей Коптильни маячит сам мистер Хайдигер и ещё один «пиджак» — старый, кажется, кто-то из КОКОНа, Дьюк не помнит кто, но явно важная шишка, если судить по двум здоровым квадратным телохранителям.       Хайдигер что-то говорит старику, потом заходит в Коптильню, старик остаётся ждать у двери.       Некоторые хозяева тоже здесь — следят за подготовкой, многие прислали своих поверенных. В визите мистера Хайдигера нет ничего сверх особенного, но Дьюк замечает, как напрягается Доберман. Как цепко вглядывается в лицо Хайдигера, пока тот что-то быстро говорит, будто ловит каждое слово. Что-то отвечает, слушает, кивает, снова отвечает…       Но у Дьюка своих дел по горло перед выходом. Распорядитель зовёт его к «титану» — занять место в кабине пилота и начать запуск двигателей. — Десять минут до старта, — провозглашает мелодичный женский голос, — всем гладиаторам приготовиться.       И думать о Добермане, почему тот нелепо стоит посреди Коптильни, как истукан, даже после того, как Хайдигер уходит, становится некогда.