White R

***

      Проводить меня приходит Дьюк. Топает до КПП рядом, плечом к плечу, и молчит. Пожалуй, лучшее, что он может сделать.       Я несу сумку со шмотьем, Дьюк налегке — только с тренировки. Время идти в столовую, но он странным образом выбирает меня вместо порции тушенки.       Мы идем через парк: мимо тира, администрации, мимо жилых блоков. Дальше, за деревьями, — малая арена, еще дальше — склады, стойла «титанов», «панель» для фото, аттракционы, киоски и прочая лабуда для зрителей. Я иду мимо всей своей жизни, всего, что наполняло каждый день последние девять лет, и не ощущаю ни радости, ни злости.       На моем месте мечтал быть Сова и Лондон. Порезанный, Атлас, Кинг — любой из них был бы счастлив поменяться со мной местами. Но они мертвы, а я ухожу. Секрет в том, что я тоже с радостью с ними поменялся бы.       Дьюк чует, я уверен, мы слишком долго были рядом. Я знаю, он — единственный на арене, кто сегодня мне ни капли не завидует.       А я не ощущаю ничего кроме усталости. И мне страшно думать о времени, когда она пройдет, потому что тогда останется лишь пустота. И я готов сдаться, готов попросить того другого, чтобы он забрал это тело, эту жизнь, этот страх. Делал любую херню, которая ему придет в голову, только бы исчезнуть. Выбыть навсегда. Но Йен задумал другой финал. Йен поставил на меня. А рядом трется Дьюк — единственный, кто добровольно соглашался ходить со мной в связке. Значит, надо рискнуть и прорваться к чек-поинту. Надо считать до трех…       У КПП солдаты лениво проверяют мои документы, ставят галочку в журнале. Потом старший что-то перепроверяет, качает головой и резким жирным росчерком вычеркивает мое имя из журнала «увольнительных».       Над обрушившемся сектором арены работают краны и гудят погрузчики. С того места, где мы стоим через ограждения видно, как бульдозер вытягивает на тросах обломок литой бетонной плиты. Дьюк становится так, что я вынужден повернуться к развалинам спиной. — Все? Теперь сам по себе? — А ты? — Ну… — Дьюк чешет голову. — Я с новым распорядителем поболтал, он мне команду присмотрел. Мы с ним сначала пособачились, а потом вроде как нормально поговорили… Срастется — сработаемся. Пойдет как по маслу. Теперь вообще хер пойми, что с сезоном будет. А ты?.. — Тоже. — Не хочу говорить об этом, не хочу этого касаться. Я знаю, как зудят заживающие раны и что самое глупое — раздирать их заново. — Тоже есть кое-какие дела.       На парковку въезжает белый седан, сигналит. Из машины выходит Рейгер с ребенком на руках. Стоит около открытой двери — ждет меня. Дьюк наблюдает, вздернув бровь. На лице у него такое же простодушное потрясение, как при виде новой модели «титана». От его глуповатого вида мне невольно становится смешно. — У тебя серьезно дочь? Доберман? Знаешь, ты должен потом рассказать мне эту историю. — Увидимся.       Дьюк кивает, хлопает меня по плечу и, не оглядываясь, уходит, спешит в сторону столовой. Надеется успеть до конца раздачи. Сядет как обычно рядом с Кобальтом и будет рычать на Сьюпи за его тупые подколки.       Сесть бы рядом… Потом тренировка, пробежка. Шуточки Гатлинга в душевой. Покер на одеяле. Жалобы Сьюпи, что свет вовремя не гасят. Отбой. А потом, как-нибудь днем, придет «пятнаш» и скажет: «Доберман — на выход». И все все поймут, но какая нахрен разница, о чем они будут трепаться за спиной. Я пойду в штаб-квартиру команд, поднимусь как обычно на лифте, и в кабинете будет сидеть Йен...       Нет. Нельзя. Нельзя думать. Нельзя сомневаться. Нельзя проиграть.       Дежурный на КПП открывает рот спросить, какого хрена я застыл у турникета. Я не даю ему времени, толкаю поручень и иду через пустую парковку к белому седану.