Среди печальных молодых людей

Мне снился сон: за горизонтом в нашем с Инкогнито мирке зацвели крохотные подсолнухи, а море успокоилось и солнце вышло из тумана. Не знаю, как правильно назывались эти цветы, но я сидел и кропотливо плел венок из них. Помимо нас с моим другом здесь появилась девушка с густыми рыжими волосами, Алина. И венок я вообще-то плел с мыслью, что никогда не дарил ей цветов, и вот, когда закончил, осторожно надел ей на голову, сказав, что ей вообще-то очень идет. Я понимал, что это сон, но в тот момент мне отчетливо казалось, что когда-нибудь он воплотится наяву. Мы накопим денег, поедем отдыхать или гастролировать и… Из ниоткуда появился Инкогнито, вновь в белой одежде, резко отличающейся от Алининого платья в цветочек. У него в руках старая электрогитара, играть он на ней, конечно же, не умел, как и на скрипке и на любом другом инструменте, но все равно что-то бренчал, зажимая пару аккордов. А еще он как-то очень печально посмотрел на нас, и вот, когда мы с ним встретились взглядами, он тихо сказал: — Не обманывай уже себя. Нет тут никого. И я проснулся. А так, это скорее очередное отступление из тех, от которых устал бы любой слушатель, будь это историей на бумаге. И этот сон только маленькое напоминание, что всего на один день я отошел от своей главной цели и посвятил его совершенно левому, вскользь упомянутому человеку. В расстегнутом нараспашку пуховике я шел по улице, вспоминая, с чего начался этот день. И вот, помню, с первыми лучами, нежась на диване, я не хотел открывать глаза. Было холодно, я чувствовал, что один, но все представлял, как Алина, надев и не застегнув мою рубашку, готовит полуфабрикатные оладьи. Правда потом стало понятно — она ушла. Тишина и забытый кулончик в форме сердца. Конечно, я не осуждал ее, у нее же работа, а она там и так появлялась нечасто в последнее время, ссылаясь на то, что болеет. Вот только я в этот день отложил все заказы — вспомнил про обещание и гитару. И ведь что-то подсказывало мне, что Алина вернется. Она уже не раз пропадала и возвращалась — в этом ее отличительная дразнящая черта. В этом же куда менее дразнящая черта Инкогнито, который, как я понял, стырил ключи и удалился куда-то искать спасения от вечной тоски. Впрочем, это все опять не к месту вспоминалось. Просто мысли заполнить нечем. Просто вокруг не было ничего примечательного: улица, машины, пешеходы, где-то за фасадами домов дым заводов, на которых, как мне казалось, вкалывали нереализовавшиеся видеоблогеры. И что еще приметить? Энск — он и в Африке Энск. Поэтому, переходя дорогу, я снова вспоминал, на этот раз про своего дядю, обладателя той самой гитары. Мой дядя жил на окраине Энска в старой пятиэтажке возле вечно гудящей железной дороги. Что примечательно, звали его, как и меня. Однажды за столом мой отец произнес тост и весело добавил, что назовет сына в честь своего брата — Лехи. Меня это почему-то всегда веселило, хотя дядя Леша ценил и дарил мне подарки, даже когда не мог прийти к нам, когда в его жизни случилась беда. И, может быть, именно в Энск я съехал от матери из-за него, и не важно, что мы с ним уже давно не виделись, сейчас самое время. И жаль, конечно, что о многих близких мы вспоминаем только тогда, когда появляется повод, не важно: застолье или гитара. По старой памяти я вышел на улицу Правды, ту, на фоне которой весь остальной Энск казался вполне себе комфортным городком. Улица Правды раскинулась по обе стороны железной дороги. К станции примкнул рынок с криминальной славой и все шумел то от голосов людей, то проносящихся товарных поездов. Я проходил мимо и наблюдал, как старики предлагают цветы и безделушки, как наигрывает то ли Нила Янга, то ли Джимми Хэндрикса молодой гитарист на злобу дня и сошедших с ближайшей электрички людей. И от всего этого веяло эпохой так девяностых и это совсем не походило на ту же Москву, хотя тут всего пара десятков километров. И столько уже было надумано мной про этот городишко, а мысли все не исчерпывались. И это бы переросло в целую тираду, если бы я не вышел из перехода и не завернул в сторону старой пятиэтажки у остановки, где останавливался только автобус четыреста десятого маршрута. Подходя к подъезду, я пытался вспомнить квартиру и код, но события повернули явно не туда. Входная дверь резко распахнулась, и как из огня выпорхнула какая-то парочка, ну прям Ромео и Джульетта. Почему? Потому что их преследовал все нарастающий крик «Мразь! Подстилка!» Женщина чуть не сбила меня с ног и вслед принялась кричать что-то в духе «Я тебя засужу!» Еще из подъезда появился уже не молодой мужчина: в серенькой майке, домашних брюках и нелепых круглых очках, и я даже не сразу узнал его. — Гражданочка! — прохрипел он прокуренным голосом. — Гады! — беспомощно выкрикнула она вслед, поняв, что не угонится за несчастными любовниками. Собственно, в тот момент мне показалось, что других слов она и не отыщет. — Гражданочка! Так нельзя! — Да что вы знаете?! Она бы билась, дралась от беспомощности, просто потому что надо было куда-то деть переполнявший ее гнев, и я все боялся попасть под горячую руку. Вот только пожилой мужчина, как будто прочувствовав боль и проникнувшись отчаянным, но бесполезным криком, обнял женщину. — Ну тише, гражданочка, тише… Ну, с кем не бывает… Они же еще молодые. И тут я окончательно распробовал этот словно вымоченный в бурбоне голос — это был дядя Леша. Он действительно сильно изменился. Из того красавца с первыми морщинами на суровом мужественном лице, каким я его запомнил еще совсем маленьким, он превратился в добродушного худощавого старичка в этих не дававших мне покоя очочках, роскошную шевелюру сменила скромная седина. Он точно какой-то старец из фэнтези, целитель, потому что боль этой женщины будто взял себе, и она уже не билась, не кричала, просто плакала. Беззвучно. — Здрасьте, дядь Леш… — только и смог я выдавить едва слышно, понимая, что момент сейчас не подходящий. Он поднял на меня глаза и выдавил улыбку. — О, Лех, ты откуда? Извини, что тут такое… И тогда, видимо, даже эта женщина, истеричка, осознала неловкость ситуации и, осторожно распустив объятия, сказала: — Алексей Леонтьевич, простите ради бога… — И скрылась в подъезде, больше ничего не сказав. Зная нравы окраин Энска, уверен, что потом у нее была водка, долгие бесполезные звонки, много чего… После этого мы стояли с дядей Лешей друг напротив друга и долго не могли найти слов, и все пришло к очевидной фразе: — Я к вам, дядь Леш. — Ну, коль такое дело, ты это, заходи что ли. А так… Не обращай внимания, тут ругаются постоянно, привыкнуть можно, — сипло засмеялся дядя Леша. — Девка у мамки гуляющая. У мамки ночная смена, у дочки музыка бум-бум и что-то там поется все про наркотики и секс. Он набрал код, открыл дверь, и мы оказались в типичнейшем подъезде таких вот хрущевок, где по слухам обывателей все портил не иначе как американский президент. Зеленые стены, массивные двери и какой-то странный, присущий только таким домам запах и холод среди электрических ламп. Еще пыльные окна, через которые едва пробивался свет, и… Дядя Леша жил на первом этаже, поэтому я не стал долго рассматривать «убранство» типового тома, просто вошел в квартиру, когда он пригласил. У него тут было куда интереснее. Я впервые оказался в его тесной однушке, но сразу приметил, она как будто застыла годах в шестидесятых или восьмидесятых. В ней уживались старые плакаты с символикой хиппи, лава-лампа на столе в пустой комнате, откуда-то знакомый мне мотивчик «Cloud Reflections», доносящийся из старого, еще советского магнитофона. И последний был для меня загадкой, вернее то, как в эпоху флешек дядя Леша переписал его на магнитофон. Все это дополняли старые зеленые обои с причудливыми узорами, и мне уже стало не по себе: слишком много зеленого и все тот же слишком навязчивый запах, пожалуй, все же пыли. — Тебе чаю налить? — спросил дядя Леша, и я покивал в ответ. Я толком не рассмотрел его комнату, да и выделялась в ней, в общем-то, только лава-лампа, в остальном она была пуста, и все здесь трагично напоминало о прошлом, в том числе старые портреты, почему-то снятые со стен и пылившиеся в углу, там же, где и обувь. На кухне мы уселись за квадратный столик, усыпанный крошками от небрежно разложенного печенья и хлеба. Дядя Леша разлил чай по чашкам, потом достал рюмку и плеснул в нее черной жидкости. Я не решился спросить что это, но пахло лекарствами. Дядя Леша не пил, запретили. Если и пил — исключительно горькую воду, символически. Мама как-то рассказывала, что жизнь оставила его с больной печенью и разбитым сердцем. — Выпьешь за встречу? — спросил он, указывая на пузырек. — Просто надо бы, но у меня только микстура для желудка. — Нет, спасибо. Он выпил и в такт назойливой песне спросил: — Так зачем я тебе понадобился, Лех? Мой голос заглушил пронесшийся за окном поезд, я выдержал паузу, а потом сказал: — Я по делу. Я хотел позвонить, вы не брали… — Вы? — искренне удивился он. — Нет, нет, нет, зови меня просто «дядь Леш». — Он запил горькую микстуру чаем и добавил: — А так, домашний я давно отключил, все равно никто не звонит. Есть одно слово, которое я просто терпеть не могу, но сейчас на ум пришло только оно: — Сочувствую. — Да не надо. Стареем, многих уже нет. Твой отец ведь, когда мы виделись в последний раз… Он недоговорил. Напротив висела потрепанная куртка с множеством карманов, но он безошибочно достал пачку сигарет и закурил. Я же, наверное, совершил ошибку, не зная как подойти к разговору о гитаре, и ухватился за упоминание отца: — Да, отец! Помните… Помнишь, он у нас по праздникам любил брать твою гитару? Ты учил его играть. Левая рука дяди Леши грузно ударила по столу, и я хорошо вспомнил, что сделало его таким несчастным, пытающимся избавиться от прошлого. На его левой ладони не было пальцев. Он не мог играть. И мне вдруг сделалось очень грустно. Дядя Леша, с виду светлейший человек, так легко унявший порыв женщины в жуткой истерике, стал расстроен. К нему давно никто не заходил, а вот появился я, напомнил о наболевшем. Мне в голову пришла довольно очевидная мысль: раз он швырнул портреты в угол, то гитару мог и вовсе выбросить. — Ну, было, — буркнул дядя Леша, по старой привычке наливая еще микстуры. Голос у него стал суровый. И я теперь окончательно понял, что передо мной не тот добряк и красавец, каким я запомнил его, а все-таки разочарованный жизнью человек, пора бы свыкнуться. За окном пронесся очередной поезд, и пока гусеница вагонов грохотала по шпалам, дядя Леша все-таки опустошил еще рюмочку микстуры, туша сигарету. А я все сидел как на иголках, ждал когда проедет этот дурацкий состав. И вот, я мгновенно поймал тишину, даже магнитофон в комнате затих, кассета зажевала пленку. — Прости, что так давно не навещал. Я и у мамы давно не был, я обязательно заеду к ней, обязательно еще приду к тебе, у меня было столько дел… — Дела. Как же не к месту я вставил это слово, и тут же под укоризненным взглядом, чтобы перестать лукавить, сказал, что чувствовал: — Мама много рассказывала о вас с папой. О том, как ты играл, как вы были популярны, как он ходил на твои концерты. Я знал, что ты перебрался сюда. А теперь… Мне нужна твоя помощь, дядь Леш. В кухне опять повисла тишина, и опять дядя Леша закурил. А я все ждал очередного поезда. Но наконец я услышал его вкрадчивый низкий голос: — Все вы так говорите по молодости. Да и я не лучше был, знаешь. Ты говоришь про гитару. Принеси-ка ее. Она в комнате, за кроватью. Я кивнул и встал из-за стола. В этой самой его комнате очень много пыли и странных старых вещей: какие-то трофеи на шкафах и вновь перевернутые портреты. Шторы плотно задернуты, а потому ярче всего светила лава-лампа, отражаясь красным мерцанием на стенах. Из-за кровати действительно торчал гриф старой гитары. Я осторожно взял в руки давно не рычащего монстра фирмы «Урал» и с трепетом понес на кухню, сел напротив, а дядя Леша зачем-то протянул мне гайтан, тоже отыскавшийся в куртке с бесчисленными карманами. — Надень, сыграй мне что-нибудь. Тебе очень хорошо с гитарой. Наверное, хотел попросить ее у меня? Знал ведь, что я кому попало не отдам мой раритет, а? Я не был уверен в его просьбе, хотя сыграть мне, правда, захотелось. Я уже плохо помнил что-то, в последний раз ведь играл в школьном ансамбле на раздолбанной классике, причем что-то такое простое, совсем не рокерское. — Сыграй. — Судя по интонациям, дядя Леша сам был не уверен в желании послушать меня, но бросить вызов — святое дело. Я осторожно провел по струнам и с непривычки мощный звук слегка оглушил. Представляю, что будет с усилителем, если этот монстр уже рвется в бой. Мне вспомнились какие-то аккорды, я стал наигрывать грустную мелодию, которой нас когда-то мучили в школьном ансамбле. Уже толком не помню, как она звучала, как называлась, но вроде было неплохо. Мою игру оборвал уже который поезд. Дядя Леша дрожащей рукой снял очки и с легкими, едва уловимыми радостными нотками оценил мое исполнение: — Хорошо! Нет, не просто оценил, я почувствовал, что его переполняет прямо детский восторг. Да и я чему-то обрадовался. Может, хотя бы тому, что не разучился играть, помнят еще пальцы. Но за радостью была и грусть: дядя Леша уже никогда не сыграет, и сложно представить, как больно было ему сейчас. А еще сложнее, каково расстаться с этой гитарой, которая — все то, чем он когда-то жил. Но сам дядя Леша и виду не подавал. Только курил, пожалуй, слишком много. Дальнейшее предложение меня ошарашило: — Если она тебе нужна — бери. Я твоего отца очень уважал, для сына мне ничего не жаль. Только… Побудь со мной еще немного. А то знаю я… Не придешь ведь. Заберешь и смоешься. Да, а зачем тебе нужна гитара? — Понимаете, дядь Леш, есть одна девушка, она очень рассчитывает на меня. Мы договорились, что будем играть вместе, заливать наши песни на Ютуб, сейчас это очень популярно, если получится, сможем зарабатывать не только фрилансом и ее работай на кассе. Уверен, в современных словечках дядя Леша просто потерялся, но участливо покивал, потом посмотрел в окно на очередной поезд, прервавший разговор и как только все стихло, задумчиво проговорил: — Мы тоже с Машкой так думали. Ну, давно. В другую эпоху. В другую эпоху — эти слова почему-то преследуют меня и мое окружение. Мы хотим жить одним днем, не оглядываясь назад, смутно представляя, что ждет впереди. Но всех нас можно сравнить с лодками, которые сносит течением. И это не поэтический пафос, а вполне себе современные реалии, от них не отвертеться, только если что-то переосмыслить в себе. Дядя Леша начал рассказ, протирая линзы очков и смотря на меня так, будто специально, одним потухающим взглядом хотел внушить что-то, что потом надолго застрянет в памяти. Может, он правда хотел, чтобы я вернулся к нему как-нибудь еще. Так вот, слушая его, я узнал, что в другую эпоху, намного раньше, чем помнили я или Алина, когда мы были детьми, у дяди Леши была небольшая группа. Началось все с выступлений на сцене в летнем лагере. Да, музыка, что они выбрали, была тяжеловата, но дядя Леша посмеивался и говорил, что Толян Геннадьевич был хороший мужик и разрешал. Да, не по большим коммунистическим праздникам, но так, для ребят — пожалуйста. Да и девкам очень уж нравилось. А о девках дядя Леша вообще говорил с большим трепетом, потому что из всех выбрал свою Машку из музыкального кружка. Пианистку, что забавно, которую учили Моцарту и Баху. И вот он, дядя Леша, тогда просто Леха — молодой и статный красавец стоял на сцене и выдавал на этом электрическом монстре такое соло… Сам дядя Леша не нашел слов, чтобы описать его, наверное, крутость. Ну и потом закрутилось. Маша стала играть у них на синтезаторе, его друг Семен на басу. Ну и как-то до распада Союза эта группа продержалась: концерты, слава, овации, мой отец, приходивший на каждый из них. А потом на смену пришла другая музыка. Дядя Леша ушел на завод, где по технической ошибке лишился пальцев, Семен нашел работу получше. А Маша… Она терпела. Была с ним в девяностые, а потом сказала, что больше не может и ушла к другому — некрасивому, но перспективному Олегу Дмитриевичу. У них появилась дочь — Милана, а я прекрасно знал, о какой Милане речь, и это особенно сильно задевало. Вот только дяде Леше я не мог сказать, что теперь Милана — моя знакомая, что курит, хлещет алкоголь и страдает, наблюдая за всем происходящем в этом чокнутом мире. Мой дядя еще много говорил о тех временах, о молодых людях своей эпохи, что были вовсе не печальными, а довольно веселыми, с какими-то целями в жизни. В его эпоху вообще говорили так: «хочу быть космонавтом», «хочу быть врачом», «хочу быть летчиком». В мою эпоху хотят ничего не делать и получать бабки. В общем-то, на грустной ноте дядя Леша закончил рассказ, рассматривая то, что осталось от пальцев, и вновь не просто попросил, а потребовал, чтобы я сыграл на его гитаре. И я играл. Опять что-то в миноре, опять вспоминая старые песни, опять же… — Вообще-то сегодня мой день рождения… — вспомнил тогда дядя Леша. И я уже в каком-то отчаянии налил себе его микстуры, поднял рюмку и сказал: — Твое здоровье, Лех! И мы выпили по микстуре. Мы рассуждали о счастье, как когда-то с Инкогнито. Я сказал: — В твое время были какие-то идеалы, была твоя музыка, а сейчас… Все хотят счастья, но почему-то не могут получить. А дядя Леша коротко отрезал: — Я не думал о счастье, я работал. А потом… Потом дядя Леша упаковал гитару, больше не желая вспоминать о прошлом, о котором итак рассказал поверхностно, чтобы не сделать себе еще больнее. И я взял ее, но у самого выхода мне стало настолько не по себе, что я обронил: — Прости, дядь Леш, я не могу забрать гитару. Можно, мы накопим на свою? А дядя Леша только сказал вслед: — Да бери, Лех, ты только… Приходи еще. Ты же не соврешь? Приходи, у меня нет никого. Если пообещаешь — гитара твоя. Только приходи и играй, я то не могу и не умею более… И я покивал ему, осторожно приняв гитару из жилистых рук. И после я шел по той же самой улице, но видел ее в других красках. Правда до перехода не добрался, сел на четыреста десятый автобус и поехал домой, разрываясь в мыслях. Голова болела, и я надеялся, что правда вернусь и смогу сыграть что-то невероятно виртуозное и красивое. Гитара в старом футрляре все висела у меня на плече. Я сошел где-то у дома и когда побрел по знакомой улице — выпал снег. Я же говорил, что на День Рождения дяди Леши он всегда выпадает. Крупными хлопьями, засыпая улицы, заставленные одинаковыми домами и детскими площадками, и переходами с магазинчиками в подбрюшье. А по дороге еще я купил цветов, крохотных подсолнухов, которые, как выяснилось, назывались просто: герберы. Уже оказавшись дома, обхватив дурацкий букет, гуглил и смотрел старые видео с выступлений дяди Леши: и он был действительно талантлив — выдавал удивительные соло, заводил публику, ну, а дальше… Дальше пришло поколение, которому не нужны эти все выкрутасы, ему достаточно зачитать о том, как ты — голос поколения, развлекался со «шкурами» и как упоролся, как тебе было весело, и вообще — подражай! Зачем еще жить-то? И мое поколение подражало. А я зачем-то думал о большем, и я все сжимал этот букет цветов и ждал день, когда смогу вернуться к настоящему человеку — моему дяде Леше. А после… Раздался звонок в дверь. Я открыл. На пороге появилась Алина. Она улыбалась, сжимала в руках какой-то цветок, и тихо обронила: — Прости, что ушла… Я люблю тебя, Леша.