Среди печальных молодых людей

В завершение ламповой рутины

После того дня, как я окончательно распрощался с Инкогнито, время стало лететь еще быстрее. Честно, я даже не заметил, как утекло несколько недель. Просто все оставалось в порядке вещей — Алина, редкие звонки и переписки с друзьями, фриланс. И я с трудом признавал, что на душе появилась какая-то пустота. Будто моя жизнь с началом испытания стала компьютерной игрой, а сейчас в ней кончились интересные квесты. Остались побочные: устроить свою жизнь и лениво дошить другие. Но почему-то в последнее время на них я упорно забивал, а своя стала ламповой рутиной. Мы с Алиной учились музыке, зарабатывали деньги, любили друг друга по ночам. Ну, а по выходным часто просто сидели и молчали на кухне. Все было хорошо, но в то же время обыденно, без прежнего азарта. И я порой вспоминал заключительные слова Инкогнито и думал, а чего все-таки хотел от жизни? Так было до определенного момента, когда я уже думал, что если этот отрезок — ожидание счастья, то я не дождусь и помру со скуки. Как-то утром за несколько дней до Нового Года я сидел, закинув ноги на подоконник и пил остатки вина от отца Алины, которому она периодически звонила и что-то взволнованно говорила. Я слушал любимые треки и доносящиеся с улицы писклявые детские голоса. Алина работала, а я смотрел в монитор как в пустой холодильник и ждал хоть одного заказа на какую-нибудь статью с рекламой очередной ненужной фигни. Да, заказов почему-то становилось все меньше и меньше. Я не унывал, потому что по-прежнему верил, что наш кавер с Алиной выстрелит. У нас были аккорды, уже какие-никакие умения, и мы даже должны были что-то записать, но именно в то утро ламповой рутине пришел конец. В ВК булькнуло сообщение: Милана Шилова: Чувак, ты куда пропал? Умельцев страшно бомбит. Алексей Швецов: Кто? Милана Шилова: Новый препод. Живо гони в универ. И я сначала подумал, что это розыгрыш, но спустя пару убедительных сообщений все же погнал. Буквально сорвался с места. То ли от тоски, то ли реально побоялся проблем с универом. Хотя, наверное, все-таки от тоски. Ура! Наконец что-то интересное! А не походы в магазины, все прочее, о чем я когда-то мечтал, а теперь все это было, как тягучий сюжетик в «симсе». Где-то уже в бренчащей голубой маршрутке, в пути к станции, я вдруг подумал, что опять пропал и ничего не сказал Алине…

Человек с самым высоким ЧСВ

На пару я приехал с опозданием (если, конечно, появление незадолго до ее окончания можно считать просто опозданием), но почему-то мне было совершенно не страшно входить в аудиторию, где, судя по сообщениям, учил уму-разуму злой препод Умельцев. Я планировал буднично извиниться, сесть куда-нибудь в конец, отметиться, и не появляться до зачета, а там уж можно будет что-то придумать. — П-с, Швецов! Постой! — окликнула меня с ближайшей скамейки девочка-треш — Милана Шилова. Она вновь довольно прилично оделась, скрыв все свои татуировки. Хотя ее волосы на сей раз были выкрашены в лазурный цвет, и я удивился, как отец позволил ей это. Ну, а я подумал только: «Она же девочка, ей хочется». — Ну, привет, — безразлично окликнул я ее и уже хотел войти в аудиторию. — Привет, слушай, где пропадал? А, Леш? — Болел. Я же писал тебе. — Не верю, — сказала она и зачем-то ухмыльнулась, будто все это время только и делала, что следила за мной. Буквально каждый час отслеживала онлайн ли я или же сплю. — Не веришь, а придется. Я что, виноват? — И в этот момент мне показалось, что я точь-в-точь повторил фразу Инкогнито. — Да нет… — бросила она, пытаясь отыграть равнодушие, а потом, когда мы ненадолго замолчали, сменила тему: — Хочешь, я зайду с тобой? Меня Умельцев не пускает на пары. Ему все не нравится: и волосы, и шутки в ответ, хотя сам он через слово какую-нибудь шуточку пропускает, а ты попробуй в ответ ему пошутить. Сразу слюна изо рта, и на лбу надпись высвечивается: «на экзамене завалю». Я уже не говорю о том, что половина его лекций и семинаров — это сказки о том, какой он крутой: как-то разрулил, как с каким-то челом тусил в Италии — позер обычный, да и только. Честно, тогда не поверил ей, но согласился: — Ну, пошли. Милана постучала в дверь, а затем я осторожно открыл ее. В холодной, но светлой аудитории молча замерли студенты, а расхаживающий туда-сюда пожилой человек в синем пиджаке с заметным таким масляным пятном на галстуке что-то вальяжно бурчал о финансах. Едва увидев нас, он не просто сказал, а воскликнул с заметным энтузиазмом: — Опа! Здрасьте, молодые люди! Чего пришли? — Так на пару… — робко ответила Милана. — Это Леша… Швецов… Его не было по болезни, он… — Меня не волнует, вы меня не уважаете. Так что идите обратно в коридор, девушка, погуляйте, попейте кофе или чего вы там пьете? А этот пусть останется. Этот… Меня страшно взбесило, как он называл меня, и я чуть было не бросил что-то в ответ. Милана тихо вышла, а Умельцев, зачем-то приглаживая седые волосы, вернулся к кафедре и достал журнал, а затем ехидно проговорил: — Итак, уважаемые коллеги… — Он сделал паузу, чтобы откашляться, а потом также громко, хрипло и даже немного торжественно продолжил: — С удовольствием объявляю тех, кого не хочу видеть на экзамене! Итак: Андреев, Ларионов, Петров, Швецов, последнего вообще не видел, вы его знаете? Аудитория хором ответила «нет», точно не в универ попал, а в детский сад, и мне стало гадко. Сначала хотелось закричать, как в раннем детстве: «Почему я?!» — но потом я вспомнил, как прогуливал и писал статьи, лишь бы нам с Алиной было хорошо. Да и если честно, сейчас я подумывал, зачем мне профессия экономиста, зачем какое-то унылое место работы, где придется сидеть в офисе с небоскребами бумаг день и ночь, а по выходным назло жене пить пиво под футбол? И все это лишь бы получить в старости недавно продленную пенсию? Лучше уж всю жизнь писать статьи… Или писать каверы, стать с Алиной популярными болгерами и жить с миллионами где-то за границей в теплых странах, как смазливый дурочек с канала «Парень Ваня». Все это — сладкие мечты, а пока передо мной был лишь пожилой мерзкий препод Умельцев, который в очередной раз решил подстебнуть меня: — Алексей Витальевич, почему же вы не соизволили обрадовать нас своим присутствием, а? — Я был занят. — И чем, же, Алексей Витальевич? — спросил он, грозно двигаясь мне навстречу, будто готовясь ударить своим длинным носом-клювом в лоб. — Работал. — Все это говорилось совершенно не робко, хоть я и почему-то переживал за Милану, да и впервые за то, что могут выгнать из универа из-за одного ЧСВ-шного препода. Хотя… Может, тогда все же играло мое ЧСВ. — Ну, я по молодости тоже работал и учился, но почему-то не исчезал на месяц, Алексей Витальевич. Непорядок, однако-ж. Вы ведь не хотите отчисления? Он буквально навис надо мной, и я понял одно: у этого человека тяжелая судьба и мерзкий характер. Преподавать такие люди не должны. Ну, а он, сбивая меня с мыслей, продолжил: — Просто если хотите покинуть наш университет — скатертью дорога. У нас вот в Томилино больше сотни людей с дипломами экономистов, и все стоят с Чучмеками на рынках и продают шаурму, как тебе, мой милый, Алексей Витальевич? — снова задорно проговорил он и зачем-то шершавой рукой потрепал меня по волосам. Он все продолжал издеваться, а ехидная улыбка не сползала с морщинистого лица, и я понял, что так он относится либо ко всем прогульщикам, либо вообще ко всем студентам. Да он просто моральный урод с больным самолюбием, невоспитанный хам, который себе позволяет обращение на «ты», и унижение студентов. Да и что он знает обо мне? Знает ли, что я делаю? Нет, этот Умельцев судит людей только по галочкам в журнале. …и мне захотелось поскорее свалить из универа. Просто бросить его. Потому что это — пережиток прошлого, а дипломом сейчас можно разве что задницу подтереть. И, кажется, я все это ему высказал… Потому что я — творец, личность, Инкогнито направлял меня, и, кажется, исправил мою жизнь, а этот… Умельцев только и мог, что набивать себе цену. Я даже из интереса гуглил — кто он. Отслужил полжизни в армии, потом преподавал в финансовой академии, а сейчас видимо с огромной скуки скатился до старого ЧСВ-шного барана. Помню, мы еще что-то говорили друг другу на повышенных тонах, но я не запомнил ни слова. Он — хуже и неинтереснее Тимура, потому я молча покинул аудиторию, а он посмеялся, точно один из тех хулиганов, что пристают к первоклашкам, и сказал на всю аудиторию: ну что ж, продолжим занятие! И я точно не знаю, кто из нас прав, кто лучше разбирается в жизни. Тем не менее, кем бы меня не сделал Инкогнито, но точно скажу — Умельцев человек с самым высоким ЧСВ. А может и я…

Неоправданная пьянка

А что еще сказать? Потом была Милана, и после ее слов я внезапно почувствовал себя Артуром. Она лежала на лавочке в коридоре, скрестив руки, и плакала. Наверное, минут двадцать или больше. А потом достала фиолетовую пачку с ее любимой «мучительной смертью» и закурила прямо там всем на зло. У нее, как у школьницы, задрожали пальцы, она взяла сигарету точно зек, а потом посмотрела на меня огромными глазами и бросила: — Давай в «Безумного Маркса», Леш, все будет хорошо. — Нет, — сказал я, — У меня дела. Дела, да… Нужно вернуться к Алине, должна прозвучать наша песня, мы должны стать богатыми и популярными на Ютубе, в Инстаграме, в ВК, в… — Ну дава-а-а-ай! — тянула Милана как ребенок, и на дым ее сигареты уже среагировали пожарные сенсоры. — Нет! — прокричал я сквозь писк и начавшую обильно литься на нас воду. А потом эта сумасшедшая обняла меня и начала как в бреду повторять о том, что все будет хорошо. А потом шепнула на ушко: — Ничего не случится, все твои проблемы уйдут. Бежим! И я поверил. И мы помчались по коридору. Мы точно дети, среди людей, что хотели чего-то добиться: угрюмые студенты, парни и девушки с отношениями и без, планы на вечер или будущее — мы бежали мимо. Я не думал про Алину, не думал про давно бросивших меня на произвол судьбы родных. Я вообще ни о чем не думал, потому что меня взбесил этот самовлюбленный дебил Умельцев. Взбесил универ. Я весело сказал: — Погнали в «Безумного Маркса!» Кстати, ты же там бухала с Артуром? Она лукаво подмигнула мне, сжала за руку и чмокнула в щеку. И злоба притупила все остальные чувства. Меня бесило, что Милана пьет и курит, но я был не против за компанию. Тупо понять, в чем кайф, быть на одной волне. Сейчас мне захотелось забыться. И нет, все же сама Милана была тут не при чем, просто… Мы последними запрыгнули в усатый вагончик, растолкав толпу с криком «танки грязи не боятся», а потом, пока ехали, что-то снова говорили, хотя для меня эти разговоры ничего не значили. Я просто хотел скорее доехать до бара и… Мы доехали. Вошли в подбрюшье какого-то ресторана. Милана заказала Егермейстер, а я почему-то дешевую водку, а потом… Мне не хотелось говорить ни о чем. Я, в отличие от Шиловой, все заказывал и заказывал, чувствовал себя Артуром. Потому что, видимо, стало скучно, потому, что бесил этот Умельцев, потому… Я ждал не этого. И, может, Инкогнито был прав. Ты ждешь одного, а потом тебе это надоедает. Ты хочешь больше. На самом деле, мне кажется, мы никогда не насытимся. Мы выпили еще по шоту, и Милана вдруг спросила: — Как ты, Леш? Я очень скучала этот месяц. Мне было обидно, когда ты мне не отвечал на сообщения. — Да нормально, — отмахнулся я. — У меня как-то не было желания говорить ни с ней, ни с Алиной, просто хотелось послать все… Ну или поговорить с пропавшим, наверное, навсегда Инкогнито. Правда в нужный момент я этого не понял. Я выпил еще, и жизнь, вдруг, показалась мне не то что бы прекрасной, но чуть лучше, чем все то, что было до этого момента. Хотя, с другой же стороны, я чувствовал себя крайне слабым и отравленным, потому что не должен был делать так, потому что… Заиграла громкая музыка, и у меня зазвенело в голове, захотелось провалиться. Мне зачем-то плеснули еще, и я зачем-то выпил. Просто потому, что все это надоело, а еще одна лишняя проблема, на этот раз быстрая, тут же забытая ссора с барменами, только усложнила жизнь. И я, как представитель поколения «Печальных молодых людей», захотел после этого шота просто лежать и ничего не делать, лишь бы были деньги. А потом была еще пара шотов, которые я выпил так, словно пил воду, и вдруг Милана призналась: — Леш, знаешь, тогда с Артуром мне было мерзко… А сейчас хорошо… Потому я прогнала его, и он уехал, ну, а я одна свалила в парк. — Ну и что? — кажется, промямлил я, от ярких вспышек чувствуя что-то сродни эпилептическому припадку или вроде того. Она не сразу ответила, заказала еще отравляющей прелести с оленем на этикетке, а потом… Потом сделала очень долгий глоток, взяла сигареты, взяла меня за руку и потащила на улицу, закурила — как алгоритм по математике в школе. — Я люблю тебя, дебил! — выпалила Милана в такт очередному промчавшемся трамваю, в темп гулу толпы, мелькающей на фоне здания, похожего на Хогвартц. И тут же замолчала. Точно сказала что-то запретное. — А я тебя нет, — спокойно ответил я и улыбнулся как раз как дебил. Пьяный дебил. Хотя… Эта дура зачем-то, видимо, пытаясь доказать свою любовь, впилась мне в губы. Очень требовательно, надеясь доказать то, как любит меня. Она прижала меня к стене, и я почувствовал тяжесть ее тела. Я все думал, так ли на нее повлияло мнимое спасение, алкоголь, или редкие разговоры, или… Потом мне стало очень тяжело дышать, а выпитый алкоголь вставил сильнее, я понял, что ее чуть пухлые губы доставляют мне огромное удовольствие и стал целоваться так же страстно. Не то что я вдруг полюбил ее, просто было приятно. И хоть мне не нравились ее татуировки, не нравилось ее тело, в тот момент захотелось чего-то особенного, потому… Мы решили еще выпить. И мы выпили. Помню, потом мы, не как парень и девушка, каждый за себя, спустили все деньги на такси. Пьяные и счастливые. И в дурную голову пришло: может, в этом счастье? А потом зачем-то вспомнилась Алина. Потом мы опять зачем-то долго целовались, и казалось, что Милана просто без ума от этого. Мы все ехали и смотрели то на огромный мост, то на новостройки и огни фонарей кругом, мы не особо понимали где мы, просто ехали куда-то. А таксист рассказывал какую-то идиотскую историю. Помню лишь как говорил про собаку, и отголоски были такие: —… старая, ну и пес с ней, убьют, и ладно, пусть отдыхает… Кому нужна собака, которая мышей не ловит? И мы доехали. Так незаметно, будто город был лабиринтом из одинаковых старых домов с некрасивыми пристройками и однотипными дворами. Я опять выпал, но потом мы с Миланой все же зачем-то сидели в парке, стреляли в тире, а дальше… Я не помню. Помню, что домой пришел поздно ночью, доехав опять же на такси. И я, шатаясь, шел по лестнице, потому что на мой этаж старый лифт не ходил, а поднимался на этаж выше. А я, с трудом найдя нужную дверь, стучал. Потом оказалось, что я ошибся, и какая-то бабка угрожала, что позвонит в полицию. А потом нужную, соседнюю дверь открыла Алина и посмотрела как на идиота. Она кричала кучу неясных слов, как это сделала бы мама, увидев меня в таком виде. Хотя вот как раз ее мнение меня волновало меньше всего. Я где-то упал по дороге, и помню, как Алина протирала кровь. Правда, мне тогда было совсем не больно. Алина уложила меня, и я провалился в сон. Надолго.

Чуть позже всего этого треша

Ранним утром был сушняк. Я еле открыл глаза, рука потянулась к смартфону, а там уже сияло сообщение от Шиловой. Чертова Шилова писала, что надо в универ к Умельцеву. Надо как-то оправдаться перед ним, сдать экзамены, и… И я не знаю, почему ее разум прояснился. Я-то чувствовал, что со мной что-то не так. И самое забавное — я все же решил поехать в универ. Алины не было дома, она ушла на работу, но уверен, застань меня в таком виде — ругала бы. Хотя… Что-то ревностное и едкое подсказало мне, что она привыкла к такому со своим Гришей со своего Амура. Она… Отбросив все это, я оделся, и… Снова маршрутка, электричка. Когда я слушал стук колес о шпалы, вспоминал героя «Бойцовского клуба», и то, как его жизнь стала рутиной. И то, как он спасся. Жаль, что и у меня нет такого Тайлера Дердена, что предложит мне пива и все изменить, и вся моя участь — вот так. Я никого не свергну, ничего не разрушу, я… Все будет как у людей, ведь так я хотел? Или не будет… Диктор объявил станцию, и из вагона вышли одни люди, а вошли другие. Следующая — вокзал. Я сяду на трамвай. Не встречу Тимура, потому что он уже в пролете, доеду до универа, потом Алина меня простит, потом… Спустя час подобных мыслей я вновь оказался в кабинете Умельцева. И точно выстрелило по больной голове: — Алексей Витальевич, неужели! Неужели вы все-таки опять явились! Ой, как я рад! Как я рад! Ну что, хотите наклянчить посещений на экзамен? Ну, попробуйте, мой милый. Только я не такой, как все эти тети Маши, Даши, дяди Пети… Я хочу научить! Ну, а вы простой прогульщик, а я таких не люблю. Ну чего вылупились? Идите-идите, если не интересно, я по лицу вижу. Встретимся на зачете. А я не стал его слушать, просто вновь прокрутил однообразный алгоритм и ужаснулся, во что может превратиться моя жизнь. И я молча ушел из аудитории. Потом миновал курилку и буквально забежал в уходящий трамвай. Тогда я был совершенно трезв, хоть и голова все гудела от вчерашнего.

Человек-лаваш

Вокзальную площадь запорошило снегом, и я все смотрел и смотрел в расписанное ледяными узорами окно, и даже дремал, а потом диктор объявил конечную. Я опустил глаза, вышел из трамвая, а уже на улице почувствовал себя стиснутым старыми домами, лежащими в тени сталинской высотки. И кто бы мог подумать, что именно здесь, среди обезумевшей толпы я встречу Валеру? Он смешно и отстраненно шатался вдоль здания вокзала в костюме радостной шаурмы, пытался всучить листовки прохожим, а те проходили мимо. Ну, некоторые еще ржали и фоткались. Почему я узнал именно его? Он сам в один момент выкрикнул: «Привет, Лех!» А я ведь было уже вошел в здание вокзала. И признаться, конкретно сейчас не особо ждал этой встречи. Почему-то с пропажей Инкогнито я был уверен, что сделал все как надо и больше не нужен всем этим людям: что Валере, что Артуру. А Милана и Алина…? Я сам себе не ответил. Ну, хотя бы потому, что странная лавашная конструкция зашагала мне навстречу. И мы впервые за долгое время увиделись с Валерой. Не знаю, что там с Артуром, но Валера явно был очень рад мне. Я спросил: — Как ты, друг? — Стабильно, — прозвучало точь-в-точь, как надпись на ближайшем агитационном плакате. — Скоро кончится призыв, и поеду к родителям. — Здорово, — как-то совсем равнодушно ответил я, потому что в голове сидели лишь мысли о том, чтобы успеть на ближайшую электричку. Потому что эту телегу я уже слышал и жизнь Валеры для меня была совсем не примечательна. — Ну, а ты? Как там у тебя? — Ну, а я… — Точно вьетнамский флебшек, вспомнилась вчерашняя пьянка, ссоры с Умельцевым. Что если я повторю судьбу Валеры? Хотя сейчас Валеру было сложно воспринимать всерьез: смешной человечек в костюме шаурмы. Немного злорадно я даже подумал: вот до чего довели тебя суточные катки в игры. Хотя… Во мне все боролись противоречия. Это ведь я сказал ему бросать универ. Я, по сути, довел его до этого. И ведь еще недавно думал, что оно ему на пользу. А сейчас понимал, что он уже месяц так на морозе в этом дурацком костюме. Валера живет в общаге и питается Дошираками, Валера истребил мысли о загранице и теперь мечтает увидеть когда-то ненавистных родителей. И только сейчас закрались сомнения: может, его стоило направить как-то иначе? Не думая лишь о себе, и не общаясь так, лишь бы он — когда-то друг детства — поскорее отвалил. Возможно, Инкогнито был прав, когда в самом начале всего этого круговорота событий намекал мне, что я не потяну. А я все ждал и ждал счастья, и все не мог насытиться. — Чувак! Чувак, ты накурился? — спрашивал Валера, видя, как я, думая обо всем этом, безразлично втыкал в его нелепый костюм. — Возьми листовку что ли. И я хотел взять, но за меня ее вырвал ветер, а потом на вокзальную площадь обрушилась метель, и где-то загудели машины. — Спасибо, рекламщик. Обязательно зайду в вашу шаурмечную. — Эй, эй, ты чего? Швецов! — возмутился он. — Думаешь, я всегда так буду? — Думаю, — честно ответил я, не видя перспектив в его жизни. — Ну, так скажи, что мне делать? Помнишь, сам же советовал и универ бросать, и от родителей съезжать. А сейчас я бы отдал все, чтобы снова поиграть в игры, чтобы все было как раньше, чтобы… — А тебе обязательно было меня слушать? Своей головы на плечах не было? — сказал я, и по коже то ли от холода, то ли еще от чего пробежали мурашки. Веселая шаурма стала грустной, ну или это мне так показалось. Я больше не хотел ничего говорить, зачем-то взял еще несколько листовок и зашагал прочь. Хлопнула дверь вокзала. Вот так я и разошелся с Валерой, вновь ничего не сделав для него. Возможно, что порой бездействие, гораздо лучше необдуманных шагов и лишних слов. Так думаем я, и люди, которые верят в судьбу.

Между Москвой и Энском

Я снова ехал в электричке и ждал встречи с Алиной. Вагон лампово гудел, слышался стук колес. В тамбур заходили всякие: музыканты, криво перепевающие Цоя, старухи с ненужными безделушками. Я вновь вспоминал «Бойцовский клуб». С исчезновением Инкогнито все потеряло смысл. Я ожидал, что буду счастливым, а в итоге проблем стало только больше. Печальные молодые люди стали мне безразличны. Потому что: недавно я сбежал от Артура, наврав, что помогу сойтись с Миланой. Продинамил Валеру, которого сам лишил мечты и утащил куда-то на прилежащие к вокзалу площади. Милану, которую влюбил в себя и которой, психанув, ответил взаимностью. Алину, которая мне так верит и которую я так подвел. Поезд сделал остановку. «Осторожно, двери закрываются, следующая станция — Энск». Моя остановочка. И вот на этом перегоне, что проходил через Москва-реку и пушистые заснеженные парки, я подумал, что вершитель судеб из меня никудышный, и, может, я сам такой же непутевый молодой и наивный человек. Стоит сказать слово, пообещать что-то — я поверю, как и все они мне, приняв за чистую монету. Электричка сбавляла ход, а я думал, что раз Инкогнито исчез и сказал жить, как знаю, значит я уже и никому ничего не должен: Валера продолжит раздавать листовки, Артур добиваться Миланы и клянчить деньги у «друзей», Милана иногда приглашать на пьянки, а Алина… Алина уже не была тем рыжим счастьем. Скорее сожительницей и приятной отдушиной. И вот скажу на последок, пока не вышел из электрички: Инкогнито был прав — я, кажется, никогда смогу насытиться, и, получив что-то, захочу большего. Впрочем, как и любой из нас. Это то, за что человека вряд ли можно осуждать.

Дочка снегов да златых полей

Домой я пришел с первыми звездами и растущей луной. Уставший, с ветром в голове и отголосками философствований уровня второсортного паблика. Я осторожно приоткрыл дверь, ожидая агрессивного выпада, криков, собранных чемоданов, чего угодно, но… Услышал только, как на кухне разыгрывалась скрипка, выдавая звучные триоли. Потом она смолкла, я замер в коридоре. Нежный голос, неловко пытаясь попасть в ноты начал напевать песню из одной старой фэнтези-игрушки: Сколько же лет ведёт тебя дальний путь? Сколько же зим рвётся ночами в грудь? Сколько же вёсен сёзами на щеках? Сколько же осеней медью да в волосах? Дочка снегов да златых полей, В свете нет краше, сладостней и сильней. Сколько же струнам плакать да о тебе? Сколько печали будешь манить к себе? Всё б тебе, девочка, в небо лететь стрелой, Кто ж тебе станет луком да тетивой? Кто ж тебя ночью прижмёт к груди? В небо стрелою, лети, лети. — Алина! — Воскликнул я, точно пытаясь в этот момент искупить все мои грехи перед ней. Алина замерла, ее брови опустились, и она как-то то ли снисходительно, то ли совсем осуждающе сказала: — Ну, привет, Леша. Мне стало неловко. А в голове все звучало: «Ты трезв! Ты трезв!». — Извини за вчерашнее… Алина улыбнулась. Потом осторожно, точно боясь наткнуться на врага, но все же подошла немного ближе. Мы обнялись и мне стало легче. Будто не было всего этого треша, что принесла мне Милана, а потом… — Гриша тоже любил выпить с друзьями… Я терпела… А вот теперь ты. — Такого больше не повторится, — сказал я с такими честными глазами, хотя скорее соврал, потому что жизнь мне наскучила. Обычная жизнь. Алина отвернулась от меня, а я точно раб побежал за ней. Она вышла на балкон, и я впервые узнал, что она не идеальная. Алина достала из сумки пачку сигарет. — Будешь? — спросила она. — Ты же не куришь. — Я соврала. И мы курили, а потом вдвоем, в унисон медленно сели на холодный кафель и загоготали как лошади. — Меня хотят уволить! — сказала Алина, сквозь слезы и грустный смех. — Меня хотят отчислить! — сказал я в такт, вспоминая придурка Умельцева. И, может, мы — жертвы эпохи интернета, и я не очень хочу говорить обо всем этом… Просто потом Алина горько плакала, вспоминая Гришу, а я обнимал ее. И не хочется описывать все это в подробностях. Так, как я начинал описывать. Просто потом мы ушли в комнату, взяли гитару и скрипку, и… Мы наконец через силу записали тот злосчастный, так давно задуманный кавер для Ютуба. Песенку из фэнтези. Она спела первую партию, а я подпел: Сколько обманов словно ножи в спине. Сколько дорог, да все вели к тебе. Сколько печалей, горестей и скорбей. Горечь до дна ты мою испей. Сколько не спето, не сказано мною строк? Сколько не пройдено мною ещё дорог? Сколько не слышано мною жестокой лжи? Сердце, прошу тебя, крепче моё держи! Всё бы мне в небо острой лететь стрелой Кто же мне станет луком да тетивой? Кто же средь ночи прижмёт к груди? В небо за мною, лети, лети. Эта песня должна стать хитом. Но это не точно.