Нас связывает нечто большее

      Пробуждение было тяжёлым. Сознание словно коснулось большим пальцем ледяной глади воды, прежде чем окончательно погрузиться в реальность. В веки словно залили тонну свинца, а голова раскалывалась мигренью. Солнце давно уже встало, освещая жесткими лучами подушку, на которой спала Евгения, что говорило только об одном — она опоздала на несколько часов на работу. В реалиях умирающего мира, где всем было уже плевать на то, ко скольки кто приходит, лишь бы приходил, лишь бы продолжал бороться с цветочной чумой. Однако доктор пропустила несколько самых продуктивных часов, когда в оголодавший от отсутствием кислорода, с новым витком фотосинтеза, поступал в кровь оный, осенняя разум. Резко вскочив с кровати и вызвав новую волну головной боли, девушка начала быстро собираться, не замечая обновлений в её теле. Черное платье на бретельках, халат, шлепки, трость в подмышку. От мысли о завтраке, желудок противно взвыл, а в горле появилось противное ощущение подступающей тошноты. Видимо сегодня она снова не будет завтракать. В местной центральной больнице, единственном подобном заведении на километры вокруг, никогда не бывает достаточно спокойно и безопасно, чтобы с чистой душой поесть. Вылетев из дома пулей, Евгения побежала к клинике по безлюдным улицам, мимо ржавых машин, периодически спотыкаясь о ползущие по асфальту корни деревьев. Врач молилась всем, кто приходил в голову, чтобы в её родной больнице ничего не случилось, и когда девушка уже была почти у порога, она неожиданно затормозила. В голове будто взорвалась сверхновая, ослепляя своей вспышкой от окружающей реальности и выжигая абсолютно все мысли дикой агонией.

«Поверь, нас связывает нечто большее, чем ты себе представляешь. Нечто, что даже неподвластно даже мне»

      Лицо Смерти из воспоминаний вчерашнего вечера всплыло перед глазами быстрее, чем доктор успела понять это. Глаза божества смотрели на врача с нескрываемым интересом, любопытством. По спине тут же пробежались мурашки, когда подул ледяной, загробный ветер. Женя распахнула двери и, игнорируя всех, что встречались ей на пути, пошла к ближайшему туалету. Её эмоции было сложно передать, ведь в зеркале над раковиной была не тридцатипятилетняя женщина без соулмейта и отдыха около месяца, а симпатичная рыжеволосая девушка с татуировкой сакуры на всю руку. Тело словно откатили во времени до первой стадии болезни: зрачок снова стал глубоким черным, восстановив свои зрительные способности, морщины разгладились, а обезвоживания, которое сидело в организме уже годы, словно и след простыл. Все знаки тела вели к тому, что Евгения нашла свою половинку, однако на шее и запястьях остались видны трещины, которые через пару недель трансформируется в новые ростки. — Пожалуйста, не говори мне, что ты… — влажным от подступающих слез к горлу шёпотом произнесла девушка незаконченную мольбу-вопрос, на который не требовался ответ.       Они и так его знали. Соулмейт Евгении — сама Смерть, Богиня, Хозяйка мироздания, что спустя время сама же её и убьёт. На секунду в отражении зеркала, будто моргнули яркие насмешливые глаза, но это наваждение быстро кануло в лету. Какие бы потрясения не волновали душу, надо было возвращаться к работе. Жить хотелось, как и спасти человечество, как бы альтруистично это не звучало. Выйдя из туалета, она уже оказалась в довольно привычном мире и обстановке. Тяжко вздохнув, она погрузилась в этот эпицентр атмосферы безнадеги и отчаяния, в надежде найти спокойный центр этого урагана.       Крики и стоны больных были слышны в любом уголочке здания, принося какое-то садистское удовольствие для Евгении. Легкая, словно бриз, улыбка расцвела на ее губах, заражаясь безумием этого места. Постоянные, немного нервные от обстановки, разговоры медсестёр, вопросы коллег врачей-ученых иногда умудрялись заглушать смех очередного больного, что так же тронулся умом, но такие моменты случались редко. Это был тот самый дом, в который девушке хотелось возвращаться снова и снова. Зависимость, которую любишь, но хочешь избавиться. Работа хоть давала тебе ощущение, что ты еще жив и нужен, выкачивала из тебя все силы, превращая каждый день в подобие эксперимента Шрёдингера из-за высоких рисков смерти от любого в этом здании. Рабочий день начался. Работники больницы всячески пытались разузнать у главного врача, кто стал её родственной душой, с ненавистью поглядывая на торчащий из-под рукава рисунок сакуры, и отмечали, что если она хочет выздороветь, то неплохо бы им вступить в половой контакт. Одаривая скептическим взглядом сплетниц и сплетников, Евгения продолжала обход, записывая в ежедневник результаты экспериментов над больными, что с каждым днем становились все менее гуманными, в попытке найти хоть что-то, что помогло от этой болезни. «Сегодня надо быть аккуратнее с коллегами,» — мелькнула мысль в голове между записями и анализом данных. Смерть от зависти была обычным делом, но она до последнего надеялась, что её знания спасут от этой участи. Сознание медленно превращалось в медленный поток времени, сливая минуты в часы.       Шли дни, месяцы. Три года пролетели незаметно, будто она только вчера узнала о том, кто является её соулмейтом. Мыслей на этот счет уже не было. Её Величество Смерть явно чего-то от нее добивалась, а тот день судя по всему должен был быть ее финальной точкой в жизни. Надежды на новую встречу не было, а раз ее спасли, пойдя против привычных Хозяйке Мироздания принципов, значит она что-то да делала правильно. Болезнь внутри организма начала снова прогрессировать, разрывая кожу, словно ветхую бумагу и прорастая цветами. Кроваво красная луна освещала большое когда-то белое здание, изнутри которого доносились хриплые стоны и крики. С каждой секундой в палатах кислорода становилось всё меньше. Эту ночь мало кто переживет. Все врачи разбрелись по домам, кроме одного. Вдыхая дым дешевой, но очень крепкой сигареты, Евгения сидела на ступеньках крыльца родной больницы. Некогда длинные густые волосы были острижены и едва доходили до плеч. Халат белой кучкой валялся под ногами на пыльном асфальте вместе с борцовкой, дабы раздраженная кожа от цветов и коры отдохнула и не так сильно зудила. Голым телом в это сложное время было невозможно кого-то удивить, а так становилось легче в невыносимую августовскую жару, когда кожа невыносимо болела от простого прикосновения. К тому же в столь поздний час здоровые люди не выходят на улицу. Запах крепкого табака сливался со сладким ароматом сакуры, оседая горечью во рту, впитываясь в кожу, дым путался где-то в волосах. Восточный ветер слабо холодил раздраженную кожу, утихомиривая боль в местах, где проросли ветки и кора. — Не спишь, — не вопрос, утверждение произнёс холодный женский голос где-то у входа больницы. В голосе звенело привычное слуху веселье миллиардов звезд. Хотя когда этот голос стал для врача привычным?

«Поверь, нас связывает нечто большее, чем ты себе представляешь. Нечто, что даже неподвластно даже мне»

      По спине пробежались мурашки, а в горле образовался ком. Сознание снова затопило мутной морской водой. Девушка физически чувствовала, как Смерть рассматривала татуировку от плеча и цветы, что снова стали прорастать на спине, раздирая на коже шрамы, заставляя их снова кровоточить. Каждый синяк, каждое несовершенство кожи, вызванное болезнью, не было упущено. Цветов на ветках не было много, чтобы задыхаться ночью, но было достаточно, чтобы разум мутнел от недостатка кислорода. Ледяные руки Смерти аккуратно коснулись плеч, задевая нежные бутоны, заставляя Евгению хрипло застонать от боли, густо смешанной с удовольствием облегчения медленно отступающей болезни под прохладными руками, что так сильно контрастировали с разгоряченной кожей. Усмешка коснулась губ Хозяйки Мироздания. — Потому что я так хочу. Потому что я люблю смотреть на твои эмоции, на твоё безумие, — прошептала она на ухо девушке, отвечая на немой вопрос «Зачем?..». Кожа покрылась гусиной кожей от соприкосновения ледяного дыхания со стремительно краснеющей ушной раковиной. — Я твой соулмейт. Обыкновенный врач, что хочет победить болезнь, препятствуя тебе, Хозяйке Мироздания, Смерти. Почему?.. Я не понимаю… — тихо рассуждала Евгения, тяжело дыша, от прикосновений ледяной кожи блуждающих по телу ладоней. Дрожь унять не получалось, тело ярко реагировало на каждый телесный контакт, словно каждое такое место било током. Внизу живота стремительно теплело пульсирующее возбуждение. — Разве это не тот вопрос, ответ на который мы никогда не узнаем? — тихо произнесла Смерть, легко касаясь губами шеи, принуждая врача болезненно стонать. — Разве ответ не на этот вопрос знает только само мироздание? — в горле застрял вопрос «Ты же его хозяйка?», но что-то подсказывало, что сейчас собеседница вряд ли ответит на этот вопрос.       Прикосновения с каждой секундой становились всё менее болезненными, даря расслабление и удовольствие. Мягкие ладони, не знавшие мозолей тяжелого физического труда, медленно касались огрубевшей кожи человека. Ужасающие звуки соседнего здания будто поместили в вакуум, остались только хриплые полузадушенные стоны, смешанные со сбитым дыханием. Эта ситуация всё сильнее напоминала прелюдию, и момента, когда Смерть прижалась к спине девушки, Евгения назвать не могла. Легкие поцелуи холодными губами и блуждающие руки Смерти по оголённой спине, еле ощутимые прикосновения к животу, груди. Доктор уже откровенно задыхалась, скребла обломками ногтей по бетону в попытке за что-то ухватиться. Её будто погрузили в бушующее море, что сейчас вздымалось с белой пеной над головой. Кровоточащие раны щипали от соленого воздуха окружающее Божество. Всё это смешивалось в ядерный коктейль сильнейшего удовольствия, эйфории и агонии, которой пульсировала болезнь в ее организме. И абсурдно хотелось, хотелось, хотелось к большего.       Смерть усмехалась, изучая податливое тело в её руках. Оно дрожало, выло, разгоралось. Его было приятно чувствовать и ощущать под своими пальцами, будто держишь теплую глину, что может стать прекрасным сосудом. И Божество лепило, болезненно давила на синяки, старые и новые раны, стыки кожи и коры, почти невесомо пробегалась пальцами по твердым соскам, груди, плечам и шее. Под пальцами пульсировала горячая кровь сметного человека в сонной артерии. Легкое давление на шею и по улице прокатился хриплый стон, что вызвало очередную улыбку. Губы касались кожи над пальцами на шее, окончательно путая в голове человека мироощущения. У Смерти были любовники и любовницы до этого, но ничто не ощущалось так ярко как это. С соулмейтом было иначе, ярче, будто оголенные провода. Но жестокость присущая любому богу осталась, хотелось, хотелось, хотелось трогать, касаться, калечить. — Не торопись, Женечка. Мы же не желаем вылечиться, — грубый укус мочки уха, вырвал из горла девушки вскрик. Вдоль шеи потекла тонкая струйка крови       Смерть ушла также неожиданно, как и появилась. Холодный загробный ветер резко дунул в спину, охлаждая, словно вода раскалённый металл. Судорожно вздохнув, врач дрожащими пальцами натянула майку, некогда лежавшую в ногах. Жене ничего не оставалось, кроме как идти домой, обдуваемой безжалостными воздушными потоками, накинув на горячую от возбуждения кожу плеч тонкий хлопковый халат. Копаться в себе не хотелось о причинах такой реакции на вторую встречу со Смертью. Да и не получилось бы. мыслей небыло, сознание плескалось в черепной коробке не желая принимать какую-то осмысленную форму. «Потому что Богиня, потому что соулмейт,» — пронесется в мыслях утром. Но это уже будтет завтра, а сейчас доктору надо добраться до дома на дрожащих ногах до своего жилища.