Полюби меня

Смотрел на хмурую, заплаканную Гермиону, не подпускающую меня к себе и глядящую волком, и чувствовал, как во мне что-то ломается и крошится. Что-то очень и очень, просто жизненно важное, без чего я не представлял, как буду существовать дальше. Мечта? За что она так со мной? — Миона, солнце моё… — неуверенно почти прошептал я, не желая верить в то, что наши такие замечательные, полные счастья и взаимопонимания, радужные отношения канули в Лету, вернувшись к прошлым не пойми каким. Я же отчаянно надеялся, что этого не случится. Боялся да, но надеялся. Её хотелось обнять, прижать к себе, прошептать слова любви и надежды на то, что у нас всё обязательно будет хорошо. Хотелось не дать ей в очередной раз превратить наше чудо в болото, в котором мы потонем оба, потому что у меня просто не хватит сил тянуть нашу любовь из трясины одному, не получая никакой отдачи с её стороны. Много чего хотелось, однако, настороженный, злой взгляд моей девушки не давал возможности к ней приблизиться, заставляя держаться поодаль и с внутренним напряжением ожидать самого худшего. — Вчера приходила Джинни и, счастливо улыбаясь, рассказала мне о нашей идиллии последних недель. О том, что между нами было после того, как вы нашли меня в борделе, о том, как ты меня великодушно простил и трахал ежедневно в своё удовольствие, удовлетворяя потребности моего тела, наплевав с высокой колокольни на эстетическую сторону вопроса и на то, что я находилась под проклятием и не могла принимать решения самостоятельно! Думаю, тебе наверняка понравилась та моя распутная версия, ублажающая твои низменные потребности и с готовностью прыгающая по малейшему намёку в койку. Понравилась ведь? Уйди, Рон, видеть тебя не желаю. — Миона… — попробовал возразить я, попробовал хоть как-то достучаться до неё, донести, что не ей одной сейчас плохо, что я готов закрыть глаза на её проступки, втаптывающие в грязь наши и без того не идеальные отношения, если она даст нам шанс на счастье. Но она ничего не желала слушать, отчаянно замотала головой и зажмурилась, шепча. — Уйди. Уйди, Рон. Оставь меня в покое! Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. Я криво ухмыльнулся, глядя в больничное окно и пытаясь не сорваться. Опять во всём виноват я? Нет, такая реакция со стороны Мионы была почти привычной, и её вполне можно было спрогнозировать, но я размяк за последнее время и оказался неспособен держать удар. Больно. Я чувствовал себя уничтоженным её реакцией, оплёванным и втоптанным в грязь, а оттого мне хотелось сделать больно уже ей и приходилось сдерживаться из последних сил. Неужели Гермиона совсем ничего не помнит о том, что между нами было? О нашем тихом совместном счастье, разделённой на двоих такой упоительной нежности и страсти? Неужели оказалось так легко всё перечеркнуть и забыть? Или всё это было только фальшью от первого до последнего слова, жеста, взгляда? Я встал с жесткого, неудобного стула для посетителей, послушно вышел из палаты, оставляя свою девочку одну, как она того потребовала. Далеко, впрочем, я не ушёл, без сил осев возле двери, и невидящим взглядом уставился в противоположную стену. До звона в ушах хотелось вернуться в позавчерашний день и уговорить любимую разрешить мне присутствовать на снятии проклятий, чтобы понять, наконец, что именно пошло не так и почему моя солнечная девочка снова отдаляется от меня. Это было важно — понять. Ведь понять — значит решить уже целую половину проблемы. Пока что я ничего не понимал в нынешних реалиях и оттого бессильно злился, не имея возможности что-то изменить. Дверь палаты напротив неожиданно распахнулась, выпуская в коридор всё чванливое, высокомерное семейство Хорьков, что вернуло меня из собственных мыслей на грешную землю. Мне сильно не хотелось бы, чтобы мой школьный недруг видел меня настолько раздавленным, почти уничтоженным тем состоявшимся разговором с Гермионой, а потому я буквально за шкирку заставил себя подняться и принять как можно более независимый вид. Впрочем, младший Хорёк совсем не выглядел заносчивым снобом, показывающим всем видом своё превосходство над другими — скорее больным, непривычно тихим и чем-то сильно подавленным. Он посмотрел, будто желая и не решаясь мне что-то сказать, что было совсем уж удивительным явлением. Зато от его отца я получил щедрую, двойную порцию презрения, а его мать прошла мимо меня даже, не повернув головы, словно не заметив. Право слово, даже не знаю что более обидно — привычное презрение Люциуса или абсолютный игнор Нарциссы. Хотя, Хорьки, они и есть Хорьки! Буду я ещё на это семейство Пожирателей свои нервы тратить!