Призрачная правда

      Все это было неправильно. Дико-дико неправильно. В поместье никого не оказалось, а когда я вошел в пещеру, я увидел то, что взорвало мне мозг. Памятник мне же. Тщательно зашитая броня, наверное, Альфредом (просто не могу представить за этим делом Брюса), отстиранная от крови, гари и, скорее всего, плоти, учитывая повреждения трупа. В стеклянном гробу стоял манекен, одетый в костюм Робина. Мой костюм. В стеклянном гробу. Все это было так неправильно. Неправильно! Какого черта, Брюс, я ведь тебе даже не нравился никогда, чтобы вот так это выставлять! Я ведь такой неидеальный, Брюс, неправильный, а сейчас, когда я сдох, ты решил поскорбеть, ну конечно же! Когда я жил, я не был тебе нужен, был противен. А когда умер, стал идеальным, да? Ведь я умер, совершая хороший поступок, я умер, спасая мать, ведь я не покрошил преступников, вряд ли кого-то я мог убить на том складе, хоть и дрался изо всех сил — их было слишком много, да и Джокер нанял хороших людей. А теперь вот это! Ты скорбишь даже не по мне, по Робину. Серьезно, Брюс. Тебе самому не смешно, старик?       Я развернулся, поняв, что в пещере нет никого. И просто подумал о том, что хочу оказаться там, где находится мой труп. Секунда легкой дезориентации — и я оказался перед большой лежачей колбой, в которой плавал мой труп. Походив по кругу, я заржал в истерике: один хранит мой труп в колбе, другой — мой костюм. Не жизнь, а сказка, остался только поцелуй, что разбудит принцессу!       Помедлив, я сел напротив тела и попытался подумать, что теперь делать. В голову, как назло, ничего не шло, совсем, кроме какой-то запоздалой истерики; хотелось вопить и орать, выть во весь голос.       В какой-то момент — далеко не сразу — я немного включился и не понял, что произошло. Я стал еще прозрачнее, даже на свой взгляд, — почти не видел свои ноги, так, еле прозрачный силуэт.       Как странно… Я глянул на колбу с телом. Вокруг суетились люди, я не мог понять, что происходит, пока не подошел ближе и не уставился в чей-то планшет — хотел прочитать, что можно печатать над трупом с таким вдохновленным видом. И поймал коллапс, случайно увидев дату: прошло почти три недели с момента моей смерти. Я истаивал, исчезал, умирал снова.       Это напугало бы меня до смерти, если бы я не был уже мертв. Я расхохотался и переместился, просто поймав мимолетную мысль.

***

      Дик Грейсон был определенно занят — он был пьян. Его видок оставлял желать лучшего: мешки под глазами готовились эволюционировать в целые чемоданы, смертельная усталость… и полнейшая потрепанность, словно владельцу совершенно все равно, как он выглядит.       А вот это уже не похоже на старину Дика, он ведь всегда любил выглядеть идеально, поражать всех улыбочкой, красотой, манерами. Он постоянно играл и радовался своей игре, а сейчас он пил со взглядом смертельно усталого и разочарованного во всем человека. Пил и пил, снова пил и снова, практически не закусывая и оставаясь таким же трезвым. Это выглядело так, словно он пытался убить себя этим алкоголем, а не напиться.       Когда в зал дешевого бара вошла Барбара, я вздохнул с облегчением, потому что видеть Дика в таком состоянии было страшно и больно.       — Дик.       Боль в ее голосе всколыхнула все. Боже, пока я упивался страданиями, что-то случилось.       Что-то, от чего Дик пытается напиться, а Барбара, глядя на него, чуть не плачет, но и сама выглядит почерневшей от… горя. Ой, да не может быть! Вы страдаете из-за моей смерти? Серьезно? Вот это номер!       — Он запретил.       — Что?       — Бабс, он запретил убивать Джокера, запретил его выслеживать. Все запретил, говорил о какой-то херне, о том, что справедливость должна восторжествовать, что нужно действовать по закону. Какой закон, Барбара? Он убил его! Уб…       Голос Дика сорвался, он потер глаза усталым жестом, и я с потрясением увидел слезы. Какого черта, Дик?! Ты же ненавидел меня. Я видел, как ты на меня смотрел, я занял твое место, а сейчас ты вот так страдаешь? Не кажется ли это лицемерным?       — Дик, послушай…       — Нет. Я не собираюсь выслушивать еще одну речь о том, что убивая, я становлюсь ничем не лучше их. Знаешь, это имело смысл, когда я говорил себе, что делаю правильное дело. Что я спасаю много людей, что это помогает хоть кому-то, что я спас хотя бы одну жизнь. Когда известные преступники выходили из тюрьмы под залог и продолжали творить бесчинства, я снова шел ловить их, но это было порочным кругом, игра в салочки.       — А что предлагаешь? Убивать их всех?       Дик смотрел на нее, и из его глаз смотрел разочарованный Найтвинг, борец с преступностью, который осознал то, что я знал всегда, но молчал: они воюют с ветряными мельницами. Все бессмысленно. Вообще все.       — Мертвые они никому не смогут причинить вреда, — в голосе прозвучала жестокость, которой обычно не было у Дика, она была свойственна мне. Я ее тщательно давил в себе, но все равно она прорывалась, Бэтс меня осуждал, а я ненавидел себя. Еще один порочный круг.       — Это не выход! — Барбара в отрицании даже слегка отшатнулась от своего парня.       — Понимаешь, я не могу перестать об этом думать.       — О чем?       — Что если бы он убил Джокера много лет назад, Джейсон был бы жив. Он бы пил нам кровь, бесил до трясучки, но при этом оставался бы таким же веселым, хорошим юношей, что защищает улицы Готэма. Выучился бы, он же умный, вырос в хорошего мужчину, жил, женился бы, я бы, веришь, стал бы хорошим дядей для его детей. Самым лучшим. А сейчас Джейсон м…       Он оборвал себя, словно кощунственна сама мысль сказать о том, что я так бесславно сдох.       Я смотрел на свои призрачные ноги и думал о том, что это того не стоило. Почему именно я? Я что, не мог просто умереть? Что я такой урод-то? Не мог сдохнуть нормально, не мог не причинять никому боль, жить нормальной жизнью.       Я не сразу понял, что задыхаюсь. Только несколько минут назад мог не дышать, а сейчас задыхаюсь. От тела исходило какое-то призрачное свечение, я закрыл глаза от этого сияния, а после боль пронзила каждую клеточку тела. Я заорал и кричал, снова и снова, только успевал набирать в грудь воздуха, чтобы орать, — боль была невыносима. Я не мог ее терпеть, не мог думать, не пытался понять, что происходит… Я мог только кричать.       В какую-то секунду с очередным вдохом я вдохнул не воздух, а воду, захлебнулся и закашлялся. Открыл глаза и увидел — сквозь прозрачную пелену, которая странно отливала зеленым, — что я утонул, что я лежу на дне какого-то озера, но тело меня не слушается. В воде по пояс стоял старик и смотрел на меня, в его взгляде был страх, я видел его сквозь кристально прозрачную зелёную жидкость. Страх того, что же он натворил. Боль мучила все тело, я кричал в воде, еще больше захлебывался в ней, но почему-то не тонул — не было ощущения, что я захлебнулся, я будто просто пил ее. Когда я это понял, паника немного спала, в отличие от боли. Она нарастала, но потом, наконец, уменьшилась, стала терпимой, оставив после себя легкий гулкий отголосок. Я оттолкнулся от дна, вынырнул и заорал, выблёвывая зеленую жижу. Мужик отшатнулся, а я этим воспользовался и побежал. Побежал прямо в вовремя увиденное окно, предварительно забравшись по скалистой стене, — и все это под свист пуль. Я замечал, что в меня стараются не попадать, но все же плечо полоснуло болью, а я добрался до окна, выбил его своим телом и вывалился в море. Тут же поплыл — все равно куда, главное, подальше отсюда. Рану жгло, плыть было тяжело, тело не слушалось, но я отчетливо осознавал одну вещь…       Я живой.