Призрачная правда

      Было ли это хорошей идеей? Нет, это не было хорошей идеей. Но я обожал такие, поэтому и проплыл хренову тучу миль, надеясь, что не заблудился и смогу найти вход в пещеру с воды, а дальше — найти вход... домой. Если я, конечно, имел право называть это место домом. Наверное, уже нет, ведь я больше не Робин. Но... Другого дома у меня все равно нет. И вряд ли будет.       Пещеры тянулись на несколько миль, я же думал и не мог понять, почему я это делаю. Что Брюс со мной сделает, если узнает, что я воскрес? Он ведь в любом варианте событий поймет, что со мной что-то не так. Я специально выбрал момент, когда их не будет, Бэтмен и Робин сейчас патрулируют улицы Готема. Я же... эгоистично надеялся, что в пещере не стоит монумент «скорби», что все, что я увидел и узнал, на самом деле — лишь плод воображения, что я не был ни в каком морге, что я, наконец, не умирал, просто был в длительной коме, а Бэтса обманули. Что все так и есть: я не умирал, не было никакого воскрешения. Но есть только один вариант проверить, что это не галлюцинация: убедиться, что все, что я видел, когда был «призраком», всего лишь плод воображения, вызванный коматозным состоянием. Я не могу проверить колбу у Ра'са, потому что моего тела там нет, зато я легко могу проверить, есть ли колба с моим костюмом у Брюса.       Альфред не всегда сидит в пещере, более того, он сегодня вообще в городе, так что мне никто не помешает проверить свои догадки. Точнее, узнать истину, что верно, что нет. Был ли я действительно мёртв, становился призраком, видел кражу своего тела в морге — или же все это подстроил Ра'с, а я на самом деле валялся в коме.       Пещера тянулась, как длинная змея, но я когда-то облазил ее полностью и нашел выход к морю. Меня никогда не пугали замкнутые пространства — в детстве в поисках крыши над головой я прятался в подземных линиях метро, даже у Брюса нет такой полной карты метро, как у меня в голове. Я хорошо запоминал такие вещи, так что неудивительно, что вскоре после очередного знакомого поворота я вышел в зал. И, тяжело сглотнув, тут же сел в тени, чтобы камера меня не поймала.       Я задыхался. Я видел свой костюм Робина, только сейчас, в отличие от моего бытия призраком, он был не тщательно зашитый, а целый. Видимо, чтобы не портить психику нового ребенка, ага. Я прижал пальцы к щеке и с удивлением почувствовал слезы — это все правда. Правда. Правда, что я видел своё мертвое тело в морге, обожженное и разбитое, с вывернутыми суставами и костями. Правда, что Брюс решил сделать монумент, каждым своим взглядом напоминающий о том, что я умер. Правда, что Дик скорбел обо мне, что Барбара достаточно любила меня, чтобы чувствовать себя отвратительно, потому что меня нет. Правда, что Ра'с воскресил меня.       Я зажал себе рот рукой, ощущая беспомощные всхлипы и тихо ненавидя себя за это. А также то, что спасительная ярость, в которой я купался все эти дни, которая вела меня в Готэм, как послушного пса на поводке, исчезла. Или просто оказалось задавлена истерикой. Я не знал, как относиться к тому, что увидел. Как вообще можно осознать то, что ты был мертв, ты был призраком, тебя воскресили? Мне нужна помощь, потому что сам я это осознать не могу. Я знал еще одну правду, которую, в принципе, знать не хотел: в газетах я прочитал, что Брюс засадил Джокера в Аркхем. Но из-за того, что я был призраком, я знал, что он не захотел его убить, не дал отомстить и Дику.       Моя смерть ничего для него не значит. Вот что это говорило. Если бы Брюса избили, если бы убили, я бы перевернул ад, чтобы отомстить, я бы убил того, кто решил, что убить Бэтмена — хорошая идея. Но я, очевидно, того не стою. Я ведь с самого начала знал, что привязываться к ним — хреновая идея, что я для них сродни игрушке. Знал с самого начала, это не должно было меня сейчас так ранить, но ранит.       Я все еще пытался успокоиться, когда услышал, как въезжает мотоцикл. Это оказался новый Робин, он был в каком-то раздражении. Он бросил шлем, сдернул маску и зашипел.       Я аж невольно передернул плечами, ощущая сочувствие — клей, на который садилась маска, порой можно было отодрать только молитвами. С легким любопытством я уставился в юное, чуть треугольное лицо, с легкостью угадывая черты лица Брюса, словно он не мог иначе. «Я усыновлю ребенка только в том случае, если у него будут голубые глаза и тёмные волосы, по возможности, симпатичный». То ли он всех подбирал под себя и таким образом реализовывал желание быть отцом — со скидкой на еще и материнские гены, конечно, идеальное совпадение найти сложнее. То ли хотел, чтобы все походили именно на Дика. Не то чтобы это то, что я хотел узнать о Брюсе.       Новый Робин вздохнул так сильно и шумно, что отвлек меня от размышлений. Я снова вгляделся в него и с удивлением увидел слёзы, которые тот сердито стирал и потом стал не менее сердито снимать костюм. Оставшись голым, он взял брюки со стула, натянул их на голое тело, а после присел, опершись на монумент скорби Брюса. Был он очень печальным, и это ему шло, некоторым вообще все к лицу. Тихие слова вырвали меня из какого-то задумчивого любования им.       — Я ведь стараюсь. Стараюсь быть идеальным, стараюсь быть тобой, потому что иначе он меня не воспринимает…       Я сжал кулаки и заметил, что это сделал, только когда ощутил, что впился ногтями до крови. И сколько еще я услышу не предназначенных мне разговоров?       Я тихо отступил в тень и после спокойно пошел в сторону выхода. Я не смогу его ненавидеть, этого мальчика. Не смогу. Зато к Брюсу ненависть очень даже пылала.       Немного отойдя, я остановился и позволил истерике проявить себя. Кусал себя за пальцы, чтобы не орать. Я бы отдал все, чтобы не слышать тихого признания, не быть призраком, не умирать. Но это произошло, и от этого никуда не деться. Я не знаю, смогу ли я вернуться к ним, смогу ли нормально заговорить с Брюсом, смогу ли смотреть в глаза Дика, знать, что он реально взял себе в оправдание приказ Брюса. Смогу ли смотреть на этого красивого мальчика и знать, что, вероятно, он притворяется мной, чтобы получить внимание того, кто даже не оценит его жертвы. Сомневаюсь, что Бэтмен понимает, как его калечит.       Я сел на пол пещеры и осознал, как мне тошно. Даже ненависть ко всему живому, что я ощущал фоном, притихла. Я устал, слишком много произошло, слишком много того, что пошло не так. Мое существование нарушает законы мироздания. Я не хочу умирать, но и жить мне тоже не особо-то и хочется. Но что делать? Идя сюда, я знал, что хочу: проверить свои теории, а потом отомстить. Всем. За то, что умер, а они живы. Я хотел убить их, чтобы они страдали и сгорели в аду так, как не сгорел я. Но теперь я даже злиться на них не могу. Из прежних желаний осталось одно: Джокер должен умереть. Нельзя. Нельзя ждать того, что он убьет кого-нибудь еще. Само его существование причиняет кому-нибудь боль, и Аркхем его не сдержит, он сбежит, и пострадают люди. Снова. Я просто не могу позволить этому случиться. Да, где-то глубоко внутри, я хотел жить нормальной человеческой жизнью, такой, какой у меня никогда не было. С нормальной семьей, чтобы меня просто любили. Мне так надоело прижиматься носом к оконному стеклу, наблюдать за чужой счастливой жизнью и не быть ее частью.       Я вздохнул. У меня ведь есть шанс жить нормальной человеческой жизнью. Никто не знает, что я жив, кроме Ра'са, но вряд ли ему есть до меня дело, иначе бы давно нашел. Возможно, я мог бы выучиться на программиста или открыть свою мастерскую по ремонту тачек, нашел бы девушку, женился бы на ней, создал семью своим детям — такую, какой не было у меня. Я видел это так отчетливо, но… не мог. Просто не мог. Знать, что Джокер жив, рано или поздно он выйдет, он будет жить так, как хочет, попутно убивать и калечить множество жизней. Я не мог этого позволить, а значит…       Я его убью. И потом...       Потом я попробую жить той жизнью, о которой так мечтал.       Где-то внутри меня, рядом с принятым решением сыто усмехалось чудовище, которым я стал. Или же был им всегда, просто лгал самому себе.