8 глава
29 апреля 2018 г., 12:59
На тёмном ковре, покрывающем тяжёлые каменные плиты, стопками лежат запылённые временем фолианты в кожаных обложках. Воздух, застоявшийся и застарелый, говорит лишь о том, что сюда уже давно никто не заходит.
Адрамелех тут же распоряжается раскрыть портьеры и окна.
Свежесть и прохлада врываются в библиотеку ветром ранней осени, принося с собой дымный запах полыни и чистотела.
Люцифер лениво наблюдает за игрой света на стеклянной поверхности глобуса из-под полуприкрытых век, расслабленно водит пальцами по подлокотнику дивана, больше напоминающего по виду своему деревянную скамью, покрытую шелковой тканью.
Адрамелех бросает короткий взгляд на дверь, и Люциферу, если честно, вообще странно, что он смог это заметить, потому что у скелетов глаз нет априори ни бинокулярных, ни сетчатых — никаких, лишь две дыры — пустые глазницы, словно бездонные врата Тартара. Казалось, сама Смерть оставила в них свой стылый след.
Щёлк. Щёлк. Клацает клювом ворона, садясь на оконную раму. Щёлк. Щёлк. Хрустят застарелые кости демона.
После очередного такого щелчка на письменный стол плавно приземляется стопка пергамента и точёная феонитая чернильница, отливающая слабым голубым светом, вместе с длинным лебединым пером мягко ложится перед Люцифером.
— Месяц, — паузу почти можно сравнить с намеренной, театральной, — Господин выделил ровно месяц, чтобы ты подробнее изучил человеческую культуру, и ещё полтора месяца на составление программы обучения крестьянских детей. Справишься в срок — будешь принят на службу на постоянной основе. Извольте выполнять.
Люциферу видится в этом особо злая ирония. Это, право, смешно. Он молча склоняет голову в согласии, скрывая едва заметную раздражительную улыбку за узкой ладонью.
— Скажи мне, Адрамелех, — начинает он едва ли серьёзно, — сколько смысла может таить в себе израненный цветок сирени?
На миг в глазах демона отражается неподдельное веселье.
— Даже самый невзрачный, он индивидуален, — произносит он почти задумчиво. — Цветок может иметь неправильную форму, измятые лепестки, тусклый цвет. Но стоит лишь сделать вдох и сладкий дурман его запаха — то, что внешний вид совсем не способен передать — навсегда останется в голове коротким приятным воспоминанием. Ты наблюдал соцветия сирени? Пусть по отдельности цветы её просты, но вместе они прекрасны. Окружённый изяществом плавных линий, цветок будет казаться ещё более величественным.
— Ты говоришь, как поэт.
— А ты — нет? — удивление звучит практически правдоподобно, но явственно проскальзывающий в словах Адрамелеха намёк заставляет замолкнуть.
***
Решиться на что-либо всегда легче ночью, когда наедине с тобой только один монстр — ты сам. Страшнее не найти. Его присутствие — рой мыслей в голове. Его присутствие — настойчивый шепот на ухо. Его присутствие — биение сердца в грудной клети — жизнь, борьба, страх, пустота в отражении зеркала. И для Люцифера это не то, чтобы метафора — скорее запоздалый привет из прошлого. Он смотрит на свои руки, бледные, плывущие очертаниями в темноте комнаты, и слабо выдыхает. Когда терять уже нечего — разве что гордость — хочется цепляться даже за мизерный шанс спасения, хвататься за самую тонкую соломинку и идти на самый тусклый луч света. Люциферу терять нечего уже давно. Окно тихо скрипит деревянной рамой, когда он как можно бесшумнее старается через неё перелезть. Рукав чёрной толстовки зацепляется за торчащий из стены гвоздь. Урушихара уже мысленно материт себя последними словами, в очередной раз непроизвольно ударяясь обо что-то локтём. Плохое зрение играет с ним злую шутку. Но в цитадели не слышно никаких посторонних звуков, кроме тех, что по идиотской случайности издаёт он сам. Наконец, удаётся незаметно покинуть помещение. Перепрыгнуть же через забор не составляет особого труда. Весенняя прохлада заставляет поёжиться и сильнее спустить рукава толстовки. Кожа покрывается мурашками. Неприятно. Люцифер опускает голову, упираясь взглядом в слегка потрёпанные кеды. Он, наверное, напоминает какого-нибудь беспризорного подростка, слоняющегося по улице в надежде найти, где ширнуться. В бедном районе Токио ночью тихо и ни одного прохожего, лишь изредка проезжает одинокая машина. Не всякий рискнёт в одиночку бродить там, где вероятность наткнуться на неприятности выше среднего. А в перспективе быть избитым и ограбленным тем более сложно найти положительные стороны. Урушихара, впрочем, думает наоборот. Он в очередной раз сворачивает на узкую улочку в ответвлении главной. Там горит один единственный фонарь, света хватает лишь на то, чтобы стали видны часть обшарпанной стены, от которой шмотьями отваливается краска, и старые железные баки. Люцифер даже засматривается на почти выцветшую надпись белой краской. Он верил в свой череп. Верил. Ему кричали: «Нелепо». Но падали стены Череп, Оказывается был крепок. «Глубокомысленно», — думает Люцифер, когда вдруг чувствует неслабый удар по голове. Обычный человек от такого наверняка бы вырубился. Урушихара невольно отступает назад, покачнувшись, заваливается на чью-то грудь, чувствуя, как его крепко хватают за запястье; чуть прикрывает глаза: от боли в голове в них слегка рябит. — Он вроде уже должен быть без сознания, — у говорившего низкий, хриплый голос, посаженный, Хандзо уверен, сигаретами. — Ты, мудло, ты знаешь! Нахера нам сдался какой-то щуплый подросток, — второй голос звучит чуть дальше — человек, наверное, стоит где-то у стены, потому что дальше здесь просто некуда. — Сомневаюсь, что мы у него даже мобильник найдём. — Кого, блять, увидел! — хватка на руках ослабевает, чем Люцифер и спешит воспользоваться. Хандзо с силой пинает стоявшего позади по ноге и, делая ставку на эффект неожиданности, выворачивается, отскакнув минимум шага на два в сторону. — Блять! — Не стоит расслабляться, совершая преступление, — заявляет он, потирая покрасневшее запястье, но тут же болезненно морщится. Тот, что помоложе, заезжает кулаком прямо ему в живот. — Сам своим советам следовать не пробовал? — усмехается он, когда дружок с разворота ударяет ногой по груди Урушихары. Хандзо сгибается пополам от ломающей боли. Не то чтобы совсем случайно, но таким образом ему удаётся зажать противника за ногу, резко дёрнуть на себя и одним ловким движением подсечь другую. Пригнуться, атаковав туда, где, по идее, должна находится печень, затем заломить руку за спину, параллельно ударяя по голове другого противника. Люциферу почти привычно чувствовать хоть и слабый, но азарт. — Кто сказал, что я сделал это не специально? — он выдыхает это гопнику в ухо. Резко разворачивает того, вдавив в стену. Пусть ломаная, но широкая улыбка озаряет лицо, едва ли полностью освещённое фонарём. Люцифер чувствует чужой страх, волнами растекающийся по телу, электрическими искрами вспыхивпающий на кончиках пальцев, видит в отражении чужих расширенных зрачках, в отчаянно бьющейся жилке на шее. — Проваливай, — голос едва не срывается на довольное урчание сытого хищника. — И только попробуй растрепать кому-нибудь. Люцифер почти ухмыляется, когда взгляд напротив резко опускается на бессознательного друга. — И старикашку с собой забери. Всё вроде проходит удачно, не считая перманентного желания лечь прямо на грязный асфальт и не подниматься с него как минимум сутки. Адреналин постепенно сходит на нет. Боль в голове усиливается. От хорошего настроения не остаётся и следа. Хочется закончить уже с этим и вернуть всё в привычное русло, когда он был просто задротом, по совместительству бывшим генералом армии тьмы. Нужно всего лишь расслабиться, почувствовать, как сила течёт по венам вместе с кровью, постараться избавиться от лишних мыслей в голове. Люцифер сосредотачивает внимательный взгляд на клочке газеты, видимо, случайно вывалившемся из мусорного бака. Буквы постепенно приобретают более чёткие очертания. Урушихара почти может прочитать написанное. «… разыскиваются по делу о нападении… подросток и пожилой мужчина…» Голову жжёт калёным железом. К горлу подкатывает едкая тошнота. В ушах стоит отвратительный белый шум. Люцифер до боли закусывает губу, до побеления костяшек сжимает кулаки. В глазах на миг чернеет. Мир вокруг — вновь плывущие цветные пятна. Больно. Чертовски больно. Дыхание сбивается, резкое, прерывистое, нездоровое. Так странно ощущать собственное разочарование где-то глубоко внутри. Оно сидит там, царапает под рёбрами, дробит кости, крошит желание сделать хоть шаг вперёд. Больно. Но делать шаг приходится.***
Ашия бросает мимолётный взгляд в окно. Там всё ещё весна, хотя демон бы не удивился, если бы сейчас пошёл снег. Люцифер, крошивший огурцы и не возмущающийся, что его приплели к готовке, нонсенс — не меньше. Альсиэль ловко разделывает скумбрию, невольно подмечая подрагивающие руки соседа. Сдавленный выдох, когда Урушихара проезжается лезвием по пальцам, звучит почти сюрреалистично. Люцифер и неловкость. Неловкость и Люцифер. Даже звучит тупо. Ашия тянется вымыть руки. — Только попробуй заляпать кровью завтрак, — бурчит он недовольно. — Сам же и будешь наслаждаться лапшой в кровавом соусе. — Окей, мамочка, — Урушихара подставляет расслабленную руку под струю воды. Пальцы щиплет. Это вызывает дискомфорт. Синяк на предплечье болезненно ноет. Хандзо инстинктивно дёргается, но хватка у Ашии ожидаемо крепкая, и давит, зараза, прямо на место повреждения. Ему думается, это не очень хорошо, и вообще, надо бы валить — жаль, что некуда. — Ветер сегодня ночью был особенно сильный, да, Люцифер? — Блять. Просто неебически огромное блять. — Не желаешь ли поделиться своими увлекательными ночными похождениями с сослуживцем? — Нееет, — тянет Урушихара, сорвавшись на шипение в конце. — Альсиэль, хватит пытаться оторвать мне руку. Я отсюда всё равно никуда не сбегу. — А это воспитательные меры, идиот несчастный. Либо ты рассказываешь мне, и я думаю, стоит ли эта информация, чтобы тревожить Повелителя. Либо ты не рассказываешь, а я говорю, что ты, разыскиваемый полицией, с неизвестной целью выбирался куда-то ночью и вернулся побитым, — голос у Ашии сердито-раздражённый. Кисть Люцифера уже начинает неметь от недостатка кислорода, поступающего в конечность с кровью. Губы кривятся с болезненным надломом. Наверное, человечность всё-таки заразная штука, иначе слабый отголосок совести, кольнувшей в груди, Широ не мог бы объяснить. — Чёрт с тобой, — устало выдыхает он, отступая на шаг. — Ты говоришь мне или мне и Сатане одновременно. — Выбора, как я погляжу, у меня особо нет. Признать свою слабость перед другим нелегко. Вдвойне трудно сделать это перед тем, кто раздражает до трясучки. Но социум таков, что переступать через себя приходится. Удавись, гордость, надеюсь, ботинок на горле тебе по вкусу. Люцифер не говорит громко, но и не шепчет бездумно; блуждает полупустым взглядом по фиолетово-синему пятну на тонком предплечье — словно одинокий художник мазнул акварелью по бледной коже. Ашия вслушивается в приглушённый голос, всматривается в худое, измождённое лицо, на котором из эмоций одна лишь холодная отстранённость. И такой диссонанс вызывают изломанные, чересчур порывистые движения рук. Перед ним ангел, падший, испачканный грехами, травмированный, но всё ещё ангел — когда-то любимый сын Господа на Земле. Осознание это волохом ударяет по голове, никак не вяжется с тем, что помнит о нём Альсиэль. Генерал Люцифер — одно из четырёх имён, ввергающих церковь в ужас не меньше самого Сатаны, имя, что можно ставить синонимом словам: отчаяние, пытки, жестокость. — Люцифер, ты… — Не смотри на меня так серьёзно. В полицию они вряд ли пойдут. Выглядишь, как курица-наседка, — Урушихара щурит глаза, отковыривая уже успевшую засохнуть кровь. Улыбка выходит кривой и не затрагивает глаза. Лицемерие кажется почти варварством сейчас. Ему, демону, до омерзения противно. Что нужно было сделать, чтобы докатиться до такого? Люцифер даже не видя лица может почувствовать чужое отвращение. Оно невидимой стеной возникает в воздухе. Но падшему, честно, даже легче. Будто камень, упорно тянувший на самое дно глубокой реки, с шеи перевесили на ногу. Чувство, что твоё истинное, уродливое, искажённое лицо хотя бы мельком увидели и отреагировали так, как нужно, как правильно, приносит если не облегчение, то нечто безумно с ним схожее. Люцифер просто заебался. Не имеет значение, Тем, кто шёл по углям, Гильотины сечение И верёвки петля. Первая земная весна отпечатывается в его памяти цветущей сакурой, отвратительным зрением и разочарованием в жизни. На энном количестве лет кризис, видимо, не обходит стороной и ангелов. В Любом случае, Хандзо помогает Ашии с готовкой еды, игнорируя чужое недовольство. — Лучше бы работу в интернете нашёл. Господин даже в утро воскресенья не тратит времени зря. — Да фильм он умотал смотреть, потому что с утра дешевле, — наблюдать за дёргающимся карим глазом оказывается чертовски забавно. Мао приходит ближе к одиннадцати, получает тарелку лапши с огурцами и нагоняй от Ашии, который в конце концов уходит заниматься стиркой, только устало махнув рукой на своего господина. — Ты меня спалил, — Сатана усаживается рядом, добродушно улыбаясь. Приподнятое настроение выдают в нём воодушевлённый блеск в глазах и излишне энергичные движения. — Не мне одному страдать от Алсиэлевской тирании, — Люцифер охотно соглашается подыграть Повелителю в беззаботной беседе. — И кто из нас после этого демон! — полушутливо возмущается Мао, тыкая пальцем в шею своего генерала. Тыльную сторону ладони щекочут кончики свободно спадающих на плечи волос. Сатана не спешит убирать руку, прислушиваясь к собственным ощущениям, будто в первый раз. Кожа мягкая, бледная настолько, что, приглядевшись, можно увидеть просвечивающие цианотичные вены. Касаться кого-то вот так, без особой причины, оказывается до странного приятно. Дьявол с удивлением осознаёт, что раньше не замечал этого. Рука плавно скользит вдоль плеча, предплечья. Холодные пальцы неощутимо оглаживают костяшки. Не просто эстетическое удовольствие. — Не двигайся. Люцифер едва заметно напрягается, но не делает попыток отстраниться, послушно замирая. — Март уже прошёл, а коты всё ещё орут, — он позволяет себе небольшую шпильку в адрес Сатаны. — Потому что кошки не перевелись, — безразлично бросает Мао, не собираясь отвлекаться от своего увлекательного занятия. — Расслабься и не изображай тут из себя святую невинность. — Не двигайся, расслабься… Вот после таких слов и случается всякий пиздец, — ворчит Урушихара, поднимая глаза к потолку. — Не хочешь так, будем по-другому. Учти, я пытался быть тактичным. Сатана бесцеремонно задирает белую футболку Хандзо до груди и останавливает взгляд на довольно широкой гематоме прямо на животе, удовлетворённо хмыкая. Люцифер хочет возмутиться подобной наглости, но лишь выдыхает сквозь зубы, понимая, что объяснять что-то теперь бесполезно. — Так и знал, — Мао не выглядит удивлённым, скорее в его глазах загорается нездоровый кроваво-алый огонёк довольства. — Альсиэль был прав. — Но вы ведь пришли совсем недавно, а Ашия всё это время был здесь и явно ничего вам не говорил. — Телефон упускаешь из виду, гений, — явная издёвка из его уст заставляет Люцифера наконец заткнуться. Урушихара обречённо стонет, заваливаясь на пол и закрывая лицо руками. Идиотская какая-то ситуация получается.
Примечания:
Как и обещала, эта глава больше.
Вдохновение, так сказать, осчастливило меня своим присутствием. Хотя взаимоотношения персонажей катятся куда-то в тартары, и я не уверена, что в нужном направлении, потому что по изначальной задумке всё должно было быть немного по-другому.
Но так мне нравится даже больше.
