Без срока годности

Солнышко Вишневская больше не Солнышко, она теперь Соня, а то и вообще, прости Господи, София. Она окончательно сменила очки на линзы, отрастила волосы по плечи вместо по-мальчишечьи короткой стрижки, вытянулась сантиметров на десять. У Солнышка Вишневской волосы теперь прямые и блестящие, движения чуть более плавные, а на коленках — практически исчезнувшие шрамы. Солнышку Вишневской уже семнадцать — она в этом году поступает, как и хотела, на медицинский на психиатра. Я не представляю Солнышко взрослой, когда иду к ним домой отводить Артема в кровать. Мне кажется, что за дверью стоит та же тринадцатилетняя испуганная девчонка, которая только что заехала дебилу Толику между ног и никак не может сказать, что произошло, взрослому чужому парню. Солнышко Вишневская запомнилась мне такой же, как и её имя — светлой, теплой и глубоко внутри очень хрупкой и нежной. Смешной, резкой и в перспективе — очень красивой. Взрослая Солнышко — тихая и болезненно холодная ко мне. Я вспоминаю, как четыре года назад пытался по-дурацки о ней заботиться, и получалось, мягко говоря, не очень. Вспоминаю, как Артем откопал её дневник под матрасом и со смехом его читал. Помню, как этот дневник у него отобрал и сказал, что он придурок, а его младшая сестра — просто маленькая еще и инфантильная немного. А потом сам втихаря этот дневник дочитал — и охренел от того, какое место, оказывается, занимал в жизни этой малявки. Помню, как Солнышко мило краснела, когда я приближался на расстояние шага, чтобы её побесить лишний раз. Помню деланную серьезность и бесят в темно-карих глазах. Помню, как это показалось мне странным — волосы светлые, чуть ли не белые, а глаза карие, за стеклами очков огромные и глубокие-глубокие. Соня Вишневская сейчас — уже давно не подросток. Глаза серьезные по-настоящему, голос тихий и спокойный, лицо так и усыпано яркими веснушками, которые в детстве ее явно раздражали. Я смотрю на нее и долго не могу сказать ничего адекватного — просто наблюдаю, как она тихо вычитывает Артема. Сдавленно говорю что-то, только когда Соня поворачивается ко мне. В её глазах страх практически, удивление и недоверие. Бьет обухом по голове. Под её обличительным взглядом мне очень стыдно, и неприятно, и хочется уйти и остаться одновременно. Когда Солнышку было тринадцать, я часто думал о том, что круто было бы иметь такую младшую сестру. Бойкую, умную и милую. Чтобы защищать её от всяких придурков, приезжая домой, крепко обнимать и говорить «Солнышко, давай чаю, я тебе шоколадку из Киева привез». Мне, единственному ребенку в семье, было вообще непонятно, как это так — злиться на кого-то такого, как Солнышко. Сейчас Солнышко смотрит на меня, пока Артем что-то ей втирает, и от её взгляда физически больно. Почти как тогда. — Здрасьте, господин Воронцов, — тянет она и я понимаю, что дружеских объятий сегодня не дождусь.

***

Солнышко Вишневская пьет чай и сверлит меня внимательным взглядом темных глаз исподлобья. Мне неуютно, как под взглядом учительницы, которая знает, что ты где-то лоханулся, и пытается заставить тебя признаться. Раньше её глаза были не такими — они были наивными и детскими. Мне это нравилось. А вот то, что я вижу теперь — не очень. Соня мне явно не рада, и это почему-то очень обидно. Она неловко перебирает пальцами конфеты в вазе, кусает губы и качается на стуле. Я хочу уйти, но уйти не могу. Мне хочется задать ей сотню вопросов, а самый главный почему-то и самый дурацкий тоже. — Так и будешь молчать? — Давно не виделись. Солнышко выглядит так, будто бы я её без ножа режу. У нее — резкие черты лица, нос вздернут, прямые брови сведены к переносице. Она злится, и я не могу понять, на что, и в то же время очень хорошо понимаю. — Ты так изменилась, — Соня поворачивается ко мне, и с её плеча легко соскальзывает слишком широкий рукав пижамной футболки. Внимательный и серьезный взгляд. На плече Сони мелкие веснушки. От этого почему-то к горлу подкатывает невыносимая нежность. — …даже страшно, — заканчиваю я, прикрывая глаза на секунду.

***

Тринадцатилетняя Солнышко Вишневская не умеет адекватно общаться с братом, не умеет до конца зашнуровывать кроссовки, но она умеет, как оказывается, курить за гаражами. Она меня очень натурально пугается — бормочет что-то и вдруг очень серьезно заявляет, что родители будут ругаться — не на нее, а между собой — и это подкупает. Я и сам не понимаю, зачем ерошу ей волосы легонько, когда она испуганно вжимает голову в плечи. Да ты не бойся, солнце — хочется мне сказать — я тебя не обижу и ничего тебе не сделаю. Солнышко Вишневская выходит из душа со слегка влажными волосами, в футболке навыворот и с сияющим почему-то лицом. Она выглядит смешно и очень мило, и на секундочку меня просто до краев наполняет дурацкое чувство нежности. Вишневскую хочется обнять. И это пугает. — У тебя футболка навыворот надета, — бурчу, отворачиваясь, чтобы не видеть её лицо — разочарованные глаза-блюдца и дрожащие губы. Я продолжаю читать иногда дневник Сони, хотя это — сугубо интимное и мне не предназначается. Из него я узнаю, что у меня, оказывается, глаза не цвета талой противной воды, а «кристально-чистые», что ей очень хотелось, чтобы я её тогда, у нее в комнате и над тетрадью по алгебре, поцеловал. Сначала мне это кажется смешным, потом — не очень. Все это очень обескураживает, как и Солнышко, которая начинает краситься маминой косметикой и подолгу закрывается в душе по вечерам, как мне рассказывает возмущенный Артем. Солнышко взрослеет быстро. И иногда мне это не очень нравится.

***

В настоящем времени Соня ругает меня устало и пытается ненавязчиво выяснить, какого хрена я сижу и бухаю у них на кухне в два ночи, как дебил. Мне бы кто это объяснил — просто отчего-то уходить совсем не хочется. — Охуеть, как у тебя все сложно, какая ты взрослая и серьезная. По-моему, это ты четыре года назад за гаражами курила и по подъездам обжималась в тринадцать лет, не? Соня дергается надломанно и устало, я совершенно нечаянно добиваю её контрольным в лоб — вспоминаю о той дурацкой и страшной истории с соседом Толиком. Соня замирает испуганно и смотрит на меня осуждающе и обиженно, будто бы я у неё конфетку отобрал и тут же на пол бросил. Я перегнул палку. Я и сам отлично это понимаю, не надо на меня так смотреть. Во взгляде Сони черным по белому читается все то, что она мне за это хочет сказать. Я знаю, что четыре года назад Солнышко огрызнулась бы, накричала бы, обиделась бы, и от этого мне стало бы гораздо легче — но сейчас она просто разворачивается молча и идет к выходу. Я чертовски не хочу, чтобы она уходила. Я хочу, чтобы она высказала наконец-то все то, что плещется в её глазах, чтобы мне не пришлось говорить это первому. Я, взрослый, в общем-то, мужчина, трусливо и малодушно провоцирую её — и она на провокацию не поддается. — Извини. Извини, я не то хотел сказать. Солнышко задумывается, и под её неожиданно серьезным взглядом я чувствую себя просто мегамудаком. Девушка садится передо мной и устало кладет подбородок на ладони. Она сонная, удивленная, и она искренне не понимает, что я от неё хочу. Я и сам не понимаю. От этого не легче.

***

Я не извращенец, но в то же время и не полный идиот. И когда Толик вытворяет это с Солнышком, я прекрасно отдаю себе отчет в том, почему именно мне так хочется свернуть пиздюку шею. Потому что, блять, её никто не смеет трогать, особенно какой-то пятнадцатилетний прыщавый долбоеб. Солнышко испуганная и сама не знает, что произошло, её лицо кривится и она готова заплакать, а мне за нее дико страшно — поэтому я обнимаю её и утыкаюсь носом в макушку, тут же посылая нахер предыдущее свое утверждение. От Солнышка пахнет лавандовым шампунем и чем-то немного горьким. Она храбрится и улыбается, но её сердце бьется с бешеным темпом, а спина немного подрагивает. Она по-детски утыкается лбом мне в грудь, а в кулачках сжимает мою рубашку. Я не извращенец, но в то же время и не полный идиот. Когда Солнышко говорит эту дурацкую фразу о том, что целоваться её научит её парень, мне кажется, что я её на месте урою. Не из-за того, что ей четырнадцать скоро, а она уже такими словами расшвыривается. Не из-за того, что она неосторожная и дурная. Не из-за того, что её чуть только что не изнасиловали, блять, а она тут строит крутую. Из-за того, что во мне в самый неподходящий момент откуда-то берется почти забытое уже чувство собственничества, которое для меня становится дохуя большим сюрпризом. И я честно пытаюсь все это оправдать стрессом и удивлением, но Солнышко так невинно болтает ногами взад-вперед, таскает виноградинки по одной из тарелки и вообще такая невозмутимая, что мне хочется все к черту послать. Хочется заорать на неё, что я дневник её, вообще-то, от корки до корки три раза уже прочел, и что показания, гражданочка, у вас как-то не сходятся. — Я маленькая еще, — сообщает мне Соня и лопает мой виноград, как ни в чем не бывало. Пиздец, конечно, ты маленькая, хочется мне ей сказать, ахуеть заявочки. Настолько маленькая, что такими вещами шутишь. Настолько маленькая, что твой сосед Толик со сломанной рукой месяц как минимум будет красоваться. Настолько маленькая, что я, блять, тут башкой уже тронулся. Я не извращенец, но в то же время и не полный идиот. К Солнышку у меня только нежность и желание защитить, и ничего более. Но, сука, как же это все неправильно, аж от себя самого противно. — А у тебя девушка есть? — вдруг спрашивает Солнышко, и ей явно неудобно, но я сам такой — любопытство раньше меня родилось и меня давно переросло. Нет, Солнышко, у меня нихуя нету, кроме уплывающего вдаль чувства собственного достоинства. — Нет, Солнышко, девушки у меня нет. — Почему? Я все еще думаю о том, что за хрень со мной тут творится и как я докатился до жизни такой. Я думаю о том, с какой радости мне Солнышко в качестве сестры иметь больше не хочется. Думаю о том, как из этого всего выбираться и о том, за что Боженька мне карму портит. Я думаю о своем, и поэтому отвечаю более или менее на отъебись, о чем тут же жалею: — Потому что ты еще маленькая, Солнышко. Только поняв, что я только что сказал, я осознаю весь масштаб задницы, в которой оказался. Ага. Ага. Ага. За это вообще можно по статье пойти. Черепицею шурша, как говорится, крыша едет неспеша. Приплыли. Охреневшая Солнышко отправляется домой. Охреневший я отправляюсь думать о жизни. Я сваливаю из её жизни тихо и не попрощавшись. Соня тоже не пытается меня найти и связаться со мной, что придает ускорения в правильном направлении. Я знаю, что так надо — у неё и без меня проблем хватает, а у меня и своя жизнь есть. Я поступаю в институт и стараюсь не думать о том, что где-то там у Солнышка развод родителей, жизнь с бабушкой и школа, где-то там у Солнышка — одиночество и безответная любовь к восемнадцатилетнему идиоту, пубертатный период и все такое. Очень стараюсь и иногда получается.

***

Семнадцатилетняя и немного пьяная Соня Вишневская — средоточие боли и обиды, и я могу понять, почему. Мы пьем уже больше часа — она понемногу расслабляется и наконец-то раскалывается первой улыбкой, а затем - тихим смехом в ответ на какие-то шутки. После разговоров о семье и бытовых проблемах мы как-то незаметно перескакиваем на личные темы, и она не выдерживает первой, задавая тот вопрос, который боялся задать я. — А ты помнил вообще обо мне? Помнил, что я такая тут была, что я такая тут осталась? Погоди-ка, Сонь, я тебе расскажу о том, как я тебя помнил. Расскажу о том, как меня корежило, как ломало, когда Артем невзначай рассказал, что тебя отец застал целующейся в подъезде с каким-то парнем. Расскажу о том, как мне было хуево, когда в толпе я как-то заметил девушку, до жути похожую на тебя. Расскажу о всех тех случаях, когда открывал твой профиль в социальных сетях, бездумно листал фото, записи, песни, когда почти решался тебе написать, а потом понимал, что нафиг тебе уже не сдался. Нет, блять, не помню я тебя, среднестатистическая ты наша. И пью я сейчас с тобой из-за того, что не помню тебя в упор. И руку твою постоянно по-дурацки сжимаю тоже из-за этого. И смотрю на тебя так из-за того, что вообще не ебу, кто ты такая. Говорю что-то в ответ, мимоходом слежу за эмоциями на её лице и думаю — не будь Солнышко сестрой Артема, я бы давно поцеловал бы её и послал бы к черту все нормы и правила. Не будь она мне такая родная, такая привычная, такая дорогая — давно бы уже сделал хоть что-то. Лицо тринадцатилетней Сони стоит перед глазами и я понимаю, что вообще сейчас чокнусь. А Соня настоящая, взрослая, даже не думает облегчать мне задачу. — Ты же знаешь, что я была влюблена в тебя тогда, правда? Нет, блять, без понятия. Ты же так мастерски шифровалась. Давай больше боли во взгляде, чтобы я прямо здесь доказал тебе делом и телом, насколько хорошо я об этом знаю, и насколько сильно меня только что ударило прошедшее время в твоих словах. — Я догадался. А ты знаешь, что я в тебя тоже тогда по-своему как-то втюрился, думаю я, а затем сам же себя и одергиваю. Словно мантру, повторяю про себя, что ей семнадцать и она сестра моего лучшего друга, что тогда ей вообще тринадцать было, ладно, почти четырнадцать. Я не извращенец, но и не полный идиот, и я понимаю, что она уже не маленькая, и что я давно уже не ограничиваюсь просто желанием защитить и уберечь.

***

Соня очень грамотно проебывает свою линзу снова — настолько вовремя, что мне даже не приходится говорить что-то неловкое и глупое, чтобы разрядить атмосферу. Мы молча ищем эту линзу, а Соня не в своей тарелке — она теряется и трясется, и мне очень хочется её успокоить и сказать, что все будет хорошо, хотя я в этом не совсем уверен. Волосы Сони, когда девушка приближается ко мне, пахнут одуряюще и сладко, тем самым лавандовым шампунем, и мне кажется, что я её сейчас сгребу в охапку прямо тут и в лицо скажу о том, что у меня в печенках уже сидят все эти непонятные чувства, которых лучше бы не было. Мне хочется повернуть её к себе лицом и заорать. Ты помнишь, как ты меня любила? Так вот, блять, Солнышко, пришла моя очередь мучиться, потому что за эти пару часов я совершенно с катушек съехал, потому что ты здесь и рядом, и это невыносимо в сто раз сильнее, чем тогда, если у невыносимости вообще есть степень увеличения интенсивности. Потому что это неправильно чертовски — испытывать такое к семнадцатилетней, когда тебе двадцать три, и потому что за это боженька меня в Ад отправит вне очереди и еще по головке тюкнет на прощание. Я не извращенец, но и не полный идиот. Нет смысла скрывать от себя, что мои чувства к Соне перестали быть платоническими. Нет смысла скрывать от себя, что это дико до безобразия. Нет смысла скрывать от себя, что за четыре года многое могло поменяться, и в том числе её отношение ко мне. Соня чуть было не отправляет меня в нокаут ударом снизу, и это, наверное, мгновенная карма. Пока я проверяю языком, целы ли все мои зубы, Соня подскакивает ко мне и начинает что-то быстро-быстро говорить, спрашивая, в порядке ли я, а я и слова не могу промолвить, потому что она так близко и так трогательно волнуется. Когда ладонь Сони несмело ложится на мое лицо, я вообще мыслить адекватно не могу. Поэтому я закрываю глаза и молюсь о том, чтобы она руку сейчас же убрала и не убирала её вообще. А Соня берет и целует меня. Солнышко Вишневская меня целует, жадно, жарко и по-взрослому, профессионально цепляя зубами нижнюю губу до дрожи и тут же мягко её отпуская. У Солнышка Вишневской губы мягкие и теплые, нежные и невесомые. Солнышко Вишневская, как оказалось, отлично до одури целуется, сжимая руки на моей рубашке и не давая мне шанса отстраниться. И за секунду до того, как я посылаю все к черту и собираюсь ей ответить, до того, как мои руки ложатся ей на плечи, она отстраняется — побелевшая и испуганная, будто бы она меня не поцеловала, а ножом пырнула. — Извини. Сделай вид, что я этого не делала. Пожалуйста, — шепчет она и встает, уходя куда-то к окну на шатающихся ногах. Её губы полураскрыты, они чуть покраснели — это срывает крышу. Вообще, напрочь, мгновенно. Ага, щас. Размечталась. Я не извращенец, но и не полный идиот. Мне понравилось — понравилось даже чересчур. Я закрываю глаза и считаю до десяти про себя, потому что я понимаю, что идти к сестре своего лучшего друга с огромным стояком, который штаны нафиг пробивает — вообще не вариант. Солнышко курит у окна, съежившись и закрыв глаза. Ей стыдно? Неприятно? Она жалеет? — Ты дурная? Я подхожу ближе и забираю у нее из рук сигарету, молча затягиваюсь и смотрю на девушку, пытаясь понять, что в её молодой головке творится такого, что её так несет. Она вскидывает ко мне испуганное немного лицо, и я не могу сдержать нежную какую-то улыбку. Солнышко, что ты творишь? — Я только попробовать, — хмыкает она тихо, пожав плечами. Мы стоим друг напротив друга, а в голове все крутится надоедливой пластинкой мысль о том, что я совершаю что-то вообще из ряда вон. Я не извращенец, но и не полный идиот. Я понимаю, что мне сейчас нужно сказать, но необходимые слова с губ срываться никак не хотят, и я несу откровенную дичь. — Солнышко, кто тебя все же целоваться научил? — тихо спрашиваю я, подцепляя её подбородок пальцем и слегка его приподнимая, — У тебя парень вообще есть? — Нет, — на Сониных губах легкая лукавая улыбка, — маленькая я еще. — Теперь есть, — серьезно сообщаю я Соне, а затем наконец-то её целую. Я не извращенец, но и не полный идиот. Ради этого стоило ждать четыре года. И что-то мне подсказывает, что у Артема возникнут вопросы.