3.
13 августа 2017 г., 23:00
Следующим утром я просыпаюсь со стуком в черепной коробке и неприятным отчетливым ощущением того, будто что-то заползло мне в рот и умерло там посреди ночи. Боже, это убого — я слишком стар, чтобы напиваться до такой степени. Шаткой походкой отправляюсь на кухню разыскивать аспирин и сразу замечаю свою записку, осуждающе подпирающую чайник, выглядящую (если это возможно) еще более пронзительно и кричаще, чем прошлой ночью. Затем меня накрывает иррациональный всплеск раздражения на пьяного себя за то, что был таким лицемерным придурком, хотя знаю, что эта мысль — единственная верная. Я как пловец, который вслепую и нерешительно движется вверх, пытаясь выбраться на поверхность (буквально и метафорически, потому что разве это не то, что мы, видимо, сделали той ночью?). Мне нужно сделать сознательный выбор, чтобы снова начать жить. Я знаю. Знаю. Не могу притворяться, что не знаю.
Проблема в том, что у меня нет никакого ясного понимания цели, но по крайней мере мне нужно чем-нибудь заполнить мой невероятно бесцельный день раньше, чем я сойду с ума в собственной голове. Можно сказать, что это благодаря тебе (я могу сказать это… полагаю). В конце концов, ты убедился, что я пережил наше совместное падение, и ты, очевидно, рассчитываешь на меня в чем-то. Боже, с чего мне вообще начать?
В это утро квартира кажется мне еще более мрачной, чем обычно. Бледный бесцветный солнечный свет, просачивающийся сквозь тонкие шторы, выделяет все щели и потеки. В итоге я решаю выйти на улицу. Держу глаза опущенными, но часто поднимаю взгляд так, чтобы оглядывать улицу в перерывах между короткими вдохами. Через 20 минут начинаю осознавать, что мною владеют параноидальные мысли о том, что меня кто-то узнает, и тяну вверх воротник пальто, чтобы скрыть лицо. Так я чувствую себя лучше, пока мельком не замечаю свое отражение в витрине и решаю, что если до этого люди не смотрели на меня, то теперь определенно будут, потому что выгляжу я ужасно подозрительно. В качестве компромисса опускаю воротник, но нащупываю в кармане шапку, надеваю ее и натягиваю на лоб. Пересекаю парк и вижу на лавочке мужчину, читающего газету с твоим снимком из криминального досье на обложке и надписью под ним: ФБР ПО-ПРЕЖНЕМУ В ТУПИКЕ. Он ловит мой взгляд и обвинительно смотрит, так что я отворачиваюсь и иду дальше.
В конце концов оказываюсь в крошечной кофейне, которая усиленно пытается продемонстрировать свое следование модным тенденциям и независимость, но с другой стороны уютна и тиха. Я единственный клиент, и это приводит к пустой светской беседе с официанткой. У нее собственноручно сделанный именной бейджик с улыбчивой рожицей, на нем написано: «Привет! Меня зовут Сара», она хихикает на все, что я говорю и периодически касается моей руки. Я вижу, что она флиртует, и девушка действительно очень хорошенькая — цветущая, розовощекая. В другое время я, возможно, приударил бы за ней — просто ради интереса, хотя сама идея об этом заставляет меня чувствовать себя опустошенным. Вместо этого я помогаю ей с головоломным кроссвордом. У нее та же газета с тобой на обложке, но на этот раз я хотя бы готов и осторожно перевожу взгляд на сахарницу на столе.
— Внутри цели Купидона, редкая болезнь, — говорит она. — Десять букв, начинается на «э» и заканчивается на «т».
— Эндокардит, — отвечаю я, затем без необходимости добавляю: — «Эндо» означает «внутри».
— Здорово, — отвечает она. Я не могу сказать, действительно ли она впечатлена или вежливо пытается проигнорировать тот факт, что (даже для самого себя) я говорю как несносный умник. Угадываю дальше: «вскрытие» и «малярия».
— Ты действительно хорош в медицине, не так ли? — теперь она снова сияет, улыбаясь мне даже шире, чем маленький смайлик на ее бейдже. — Ты доктор или типа того?
— Не совсем, — туманно отвечаю я. — Я знаю эти слова только потому, что они имеют отношение к смерти.
Ох блять, блять, я только что сказал это вслух, да? В такие моменты я удивляюсь, как мне удается выживать последние несколько десятилетий, учитывая, что уровень моей социальной тупости так высок, что это абсолютно неизлечимо. Поднимаю руки ладонями вверх:
— Черт, прости… Это прозвучало реально странно. Я работаю в правоохранительных органах. Судебная медицина. Знаешь, как… — немного ерзаю, пытаясь придумать ободряющую аналогию судебной медицине, которая не напугает ее, и терплю неудачу. Есть ли вообще что-то ободряющее в судебной медицине?
— Оу, — медленно отвечает она, — ты имеешь виду что-то типа шоу C. S. I.?
— Да! — чересчур энергично восклицаю я. — Да, именно это.
Ну, на самом деле — нет, совсем не это.
Она хихикает, гармония восстановлена, и хотя я рад видеть ее снова радостной, все равно внутренне вздыхаю и желаю сказать, что лучше бы ей довериться своему первоначальному инстинкту и бежать от меня, потому что я сломлен сам и ломаю других. Я не принадлежу ее миру, который населен людьми надежными, здоровыми и хорошими. Я не один из таких, я просто в маске. Ухожу вскоре после того, как она начинает ронять совсем не тонкие намеки на то, чтобы снова заскочить на чашечку кофе в это место, принять еще один кроссвордный вызов, и я отвечаю, что посмотрим, что я смогу сделать, хотя, говоря это, знаю, что ни за что не сделаю ничего.
*****
Это странное ощущение, будто мир шагает вперед без меня (хотя по сути так и есть), и я пытаюсь остановить его и вскарабкаться обратно на свое место. После некоторых размышлений моим первым шагом в молчаливом договоре с самим собой стало то, что я отвечу на следующий звонок. В общем масштабе это жалкая цель, но нужно же с чего-то начинать. День или два тянутся без событий, а затем телефон звонит — это Джек. Мое сердце сжимается — я надеялся, что это будет Алана. Я не питаю надежды на то, что Джек скажет что-то, что я очень хочу услышать, но нарушение своих обещаний с первой же попытки не сулит ничего хорошего, поэтому я принимаю вызов. — Привет, Джек. — Уилл! — он произносит так, как если бы действительно был счастлив слышать мой голос (он не может быть этому счастлив. Или может?). — Давно не говорили. Я начал думать, что ты опять сбежал. — Нет, — отвечаю. — Я здесь, — и это довольно глупо, потому что где еще я могу быть? — Место преступления, — говорит он без дальнейших предисловий. — Вторжение в дом и мертвый домовладелец. Мне бы хотелось, чтобы ты посмотрел на это. Учитывая его поведение со мной в больнице, это то, чего я вообще не ожидаю, и искренне поражаюсь. — Серьезно? — удается мне наконец сказать. — Да, серьезно, — говорит Джек немного нетерпеливо. Слышно, что рядом с ним кто-то говорит и звонит чей-то телефон. — Тут нет никого другого, и я думаю, что ты мог бы поработать. Ты готов? Чувствую внезапный прилив любви к нему. Старый добрый Джек. Почему он так сильно доверяет мне? Не сказать, что в последнее время я сделал что-то, чтобы заслужить это. — Я готов, — отвечаю ему (я не готов). — Лучше бы да, — говорит Джек. — Меня разорвут из-за тебя, Уилл. Попросить тебя вернуться — не было… ну, скажем так, это не было единодушным решением народа. Я не сумею помочь тебе перенести это. — Джек, я в порядке. Я смогу, — говорю я, и доволен тем, как убедителен мой голос. — Никто не должен помогать мне переносить это. Ты в буквальном смысле перенес меня однажды, не так ли, спотыкаясь в сугробах по пути от Маскрэт-Фарм. Нас трясло от боли из-за разных травм и истощения, я дремал, то теряя сознание, то вновь приходя в себя. Частично от данных мне лекарств, но в основном от шока, полагаю. Мой разум отключился — мудро, он осознал, что нет никакой пользы в том, чтобы знать, что происходит с моим телом. Бог знает, что происходило с тобой, они ведь к тебе тоже относились не совсем любезно, не так ли? Но было именно так: ты упрямо и безудержно брел к цели со мной на руках. Мои веки поднимались довольно часто, и однажды я увидел, что ты смотришь на меня. Ты поймал мой взгляд и улыбнулся, закатив глаза. «Для такого хрупкого создания, Уилл, ты гораздо тяжелее, чем выглядишь», — заметил ты с притворным раздражением. Но по-прежнему нес меня, не опустил ни разу. Думаю, это одна из причин твоего успеха: ты никогда не сдаешься, ни в чем. Вероятно, ты не знаешь, каково сдаваться, и легко преодолеваешь пределы стойкости любого человека. — Уилл? — Да, прости, я слушаю. — Ты уверен, что ты в порядке? — Я в порядке, — снова говорю, как будто достаточное количество повторов может волшебным образом воплотить это в реальность. Джек спрашивает, прислать ли за мной машину, и я говорю, что доберусь сам, так что он дает мне адрес и вешает трубку. Опускаю телефон, осторожно кладу его на стол, затем какое-то время стою, глубоко дыша. Странный трепет энергии вибрирует во мне. Я не знаю, что произойдет. Ладно, сначала первоочередные дела. Выкапываю рубашку из одной из своих картонных коробок (в основном все еще не распакованных — иногда делаю это при необходимости) и без особого энтузиазма пытаюсь погладить ее. Какая досада, что я не могу погладить свое лицо, выглядящее более мятым, чем рубашка. Я знаю, что выгляжу дерьмово. Я потерял много веса, и глаза сейчас слишком большие для моего лица, а скулы выступают, как балконы (хотя все еще не так выразительно, как твои). По крайней мере, я наконец подстригся. Не мог пойти к парикмахеру, так что сделал это сам на прошлой неделе у грязных зеркал в ванной, используя маникюрные ножницы. Так, конечно, аккуратнее, но не могу избавиться от ощущения, что стал выглядеть еще хуже. Прежде кудри смягчали мое лицо, а короткая стрижка делает его более тощим, вырисовывая все грани и острые края. Нахожу очки на прикроватной тумбочке и бросаю последний взгляд на свою убогую маленькую гостиную, затем хватаю ключи и отправляюсь противостоять любым мукам, что меня там ожидают. Время работать.*****
По дороге туда задаюсь вопросом, какого черта я делаю.*****
Вижу мигающие огни перед поворотом, приближаюсь к стандартному полицейскому ограждению. Парамедики и тревожно озирающиеся соседи сгруппировались по кучкам. Присутствие ФБР заметно не сразу, но затем я вижу Джека, рыскающего на периферии и выкрикивающего приказы своим приспешникам. Увидев меня, он поднимает руку в приветствии. — А, Уилл, — говорит он. — Спасибо, что приехал. Рад, что ты смог. — Нет проблем, — отвечаю я. Звучит слишком важно: это неловко. Затем едва не добавляю что-то типа «рад быть здесь», но, к счастью, осознаю, насколько неуместно это прозвучит: ни один нормальный человек не рад быть на месте преступления (с досадой вспоминаю все эти комментарии в кофейне в стиле «я знаю о смерти все — даже на латинском»). Джек ободряюще похлопывает меня по плечу. Если он все еще испытывает какие-то сомнения, то не собирается показывать их тут. Хотя нескольких зевак это беспокоит, он искренне рад видеть меня здесь. Я знаю, что эта видимость единства скорее для него, чем для меня — ему нужно стоять на своих решениях, в конце концов — но я все равно благодарен. — Не по твоей части, — говорит Джек и жестом показывает на дом. — Это, вероятно, не слишком пугающе для тебя. Но я решил, что начать надо с малого. Поднимаю бровь: — Хочешь, чтобы я привык? — Да, — не дрогнув, отвечает он и пожимает плечами. — Нас вызвала местная полиция. Это территория с низким уровнем преступлений, и с телом кое-что не так. — То есть? — Лицо накрыто какой-то племенной маской. Местные решили, что это умышленно и что имеет место инсценировка ограбления. — Ладно, — говорю я. — Покажи мне, где. Джек идет впереди, я следую за ним, пытаясь не быть неуклюжим. К своему громадному облегчению, не вижу никого из знакомых, хотя один из копов у ворот пялится на меня, и я подозреваю, что он меня узнал. Он выглядит невероятно молодым, чуть старше подросткового возраста — шероховатое блестящее лицо с чувствительными розовыми щеками, одухотворенное важным идеализмом. Есть в нем что-то трогательно-пафосное: он выглядит так, словно у него пластиковый пистолет и игрушечный значок. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я был таким невинным и восторженным, и эффектно терплю неудачу. (Был я таким когда-либо? Вероятно, нет). — Эй! — зовет он. Ох, черт, он идет за нами, подпрыгивая на своем пути, как огромный щенок в униформе. — Эй! Уилл Грэм! Ты Уилл Грэм, не так ли? Я быстро рассматриваю вариант отрицания («Нет, это не я, но я знаю о нашем сходстве — на самом деле это происходит постоянно. Это пиздец как хреново»), прежде чем понимаю, что не могу настаивать на том, будто я кто-то другой, пока рядом Джек. В итоге проходит достаточно много времени до моего ответа, и это выглядит так, словно я изо всех сил старался вспомнить свое имя. — Д-а, — наконец отвечаю (неохотно). Интонация моего голоса поднимается к концу, так что это похоже на вопрос. Господи. Теперь Джек смотрит на меня с выражением «в какую чертову игру он сейчас играет?». — Чувак! — говорит этот эмбрион офицера полиции. — Чувак, это так круто — увидеть тебя лично. Я прочитал о тебе всё. — Да? — переспрашиваю. — Я — не тот, кто убивал всех этих людей, — жажду кинуть на Джека нарочито ехидный взгляд, но решаю не испытывать судьбу. — Круто! — говорит этот ребенок, не испугавшись, и я киваю ему и улыбаюсь (что должно означать дружелюбие — клянусь — но в итоге выходит немного иначе и, вероятно, выглядит так, будто у меня нервный тик). Меня посещает сюрреалистичное мысленное видение того, как он хвастается перед коллегами этим разговором: «Да, я встретил Уилла Грэма, это был точно он. Дергающийся маленький чудик, который, кажется, забыл свое имя…» На одну ужасную секунду я чувствую, что вот-вот засмеюсь. — Разве вам не нужно заниматься приемом сообщений, офицер? — многозначительно говорит Джек. Язвительная хреновая часть меня хочет тыкнуть его в этом носом («да, офицер, разве вам не нужно заниматься приемом сообщений?»), но я этого не делаю, ведь он просто ребенок, и ничего из этого не является его виной. Теперь он обращает прожектор своего мальчишеского трепета в сторону Джека, и я пользуюсь случаем, чтобы улизнуть и направиться к дому. Слышу позади придыхание: –… абсолютно, мистер Кроуфорд, так точно, сэр. Сам дом со стороны выглядит просторным и богатым, совершенно не совместимым с трагичной жестокой смертью. — Жертва — Эндрю Атертон, — говорит Джек, догнав меня. — Белый мужчина, 42 года, разведен. Высокооплачиваемая работа — инвестиционный банкир. Отсутствие судимости, никаких связей с преступностью. Главные увлечения — путешествия и винные дегустации. — Почему говорят «путешествия» вместо «мое хобби — отправляться в отпуск»? Джек игнорирует меня: — По словам соседей, со всех сторон хороший парень. — Люди всегда говорят так, когда кто-то умирает. Эти слова ничего не значат. — Это не означает, что он не был таким, — парирует Джек. — Кстати, злоумышленник проник этим путем, — добавляет он, указывая на створку небольшого окна в пяти футах от земли. Частично скрытое за вращающимся платаном, окно не сразу бросается в глаза, и Джек еще раз указывает на него, чтобы я заметил. Обычно я более наблюдателен, чем сейчас, так что это слегка смущает. Джек смотрит на меня: — Ты в порядке? — В порядке. Я в порядке, — (я должен сделать такую надпись на куске картона и повесить его на себя). — Куда ведет это окно? — В подсобку. — Ага, — рассматриваю следы, ведущие туда. Мои следы не отклоняются в сторону, я иду целенаправленно. Разбиваю окно, чтобы войти. Случайный злоумышленник вряд ли заметил бы его, но мне знаком этот дом и я точно знаю, куда направляюсь. Это отличный выбор, потому что окно расположено в укромном месте. Маловероятно, что кто-то заметил, когда я открывал его. — Что внутри? — спрашиваю я. — Эндрю Атертон, — отвечает Джек. — Или, по крайней мере, то, что от него осталось, — он ведет меня в гостиную, и моему взгляду предстает покойный оплакиваемый Эндрю Атертон, распластавшийся на полу с нимбом крови вокруг головы и лицом, скрытым под замысловатой деревянной маской с гривой из рафии. — Неожиданно, — говорю я. — Очень, — Джек поворачивается к команде судмедэкспертов. — Ну-ка, все — уберитесь отсюда на несколько минут. Уилл? Скажешь, когда поймешь что-то. Рассеянно киваю Джеку, но уже закрываю глаза, чтоб войти в пространство здравого ума (который на самом деле не здравый, и никогда таким не был). Я паникую, кислота поднимается в мой рот. Мое сердце трепещет, это не то, что я намеревался сделать. Не таков мой замысел. Открываю глаза, несколько раз моргаю. Затем выхожу и нахожу Джека. Удивляюсь, осознав, что прошло почти 15 минут. — Это ограбление, которое пошло не так, — говорю Джеку. — Что, серьезно? — спрашивает он. — И причина..? — Он знал, что надо направляться к скрытому окну, что означает, что ему знаком этот дом. Но не из наблюдений — этот район плотно застроен, и кто-то, шляющийся тут без причины, будет замечен. Проверьте сообщения о бродяжничестве, но я бы сказал, что надо искать кого-то, кто ранее имел доступ к этому дому. Работник, торговец… кто-то типа этого. Проникновение через это окно требует ловкости, поэтому он должен быть достаточно молодым и спортивным. Ограбление дома среди бела дня означает высокую степень организованности и уверенности в себе, так что можно утверждать, что преступник делал это ранее — вероятно, он уже попадал в базу данных из-за взломов и незаконных проникновений. — Ясно, я обращу внимание на взломы и проникновения, — говорит Джек. — Что еще? — Главное намерение не включало насилие: это ограбление. В передней комнате все перевернуто, так что оттуда должны были пропасть ценные вещи. Убийство домовладельца было второстепенным и ненамеренным, то есть это не было мотивом проникновения в дом. Преступник думал, что дома никого нет. Мистер Атертон должен был быть на работе — это была середина дня. — Мы проверяли. Его работодатель сказал, что он заболел. — Значит, поэтому. Он был в спальне. Возможно, спал, или телевизор был включен — в любом случае, он не слышал, как разбилось оконное стекло, но услышал звуки в гостиной. Он спустился и увидел злоумышленника, и вот тогда первоначальное намерение превратилось в убийство — преступник должен был защитить себя и устранить свидетеля. Опять же, это говорит о том, что он был знаком мистеру Атертону, знал, что его могут опознать, так что обратите внимание на торговцев. Плюс, раз он ожидал, что дома будет пусто, то не пытался замаскироваться. Посмотрим, соответствует ли пуля пистолету, принадлежащему потерпевшему. Если нет, значит, преступник принес оружие с собой, так что проверьте записи по предыдущим преступлениям, был ли кто-нибудь арестован за кражу со взломом с этим типом оружия. — Почему ты так уверен, что Атертон не был целью? —Тело, — нетерпеливо отвечаю я. — Нет знаков сексуальных или ритуализированных элементов, не было попыток истязать или унижать жертву. Это не было личным. Преступник не хотел получить эмоционального удовлетворения от убийства. Огнестрельное ранение в голову предполагает только один мотив — убить как можно быстрее, но для профессионала это сделано слишком топорно — посмотри на защитные раны на руках. Мебель перевернута — здесь шла борьба. Убийца паникует и стреляет в него, но не все проходит гладко. Видишь дырки от пуль в стене? Он не попал в Атертона сразу, первые несколько выстрелов прошли мимо цели. — Так если это ограбление, почему дом не тронут? Почему только эта комната? — Потому что теперь он взволнован и перед ним мертвое тело. Ему нужно свалить как можно скорее, это ограничивает территорию поисков одной комнатой. — А маска? — Маска не имеет значения, она принадлежала жертве. Видишь пустой крючок на стене? — я указываю, и Джек вздыхает в знак согласия. — Ты сам говорил, что его хобби — путешествия, он почти наверняка купил ее. Спросите у друзей, но я почти уверен, что маска — это случайность. Преступник просто положил ее на лицо мистера Атертона, чтобы отрешиться от того, что сделал, и минимизировать влияние присутствия тела, пока он находится в этой комнате и ищет ценности. Это ограбление контролируемое и методичное, но убийство — нет: он пришел грабить, а не убивать. Он не привык к насилию, по крайней мере, не на таком уровне — до летального исхода, так что ему нужно было обезличить жертву при помощи первого, что попадет под руку. Не удивлюсь, если перед тем, как положить маску, он закрыл глаза мистеру Атертону. — Значит, — говорит Джек. —…это действительно просто ограбление, которое пошло не так. Криво улыбаюсь: — Ты не шутил, когда говорил, что это менее пугающе, чем обычно, а, Джек?*****
Снаружи уже начинает темнеть, и в воздухе висит сырой металлический запах. Прислоняюсь к стене и делаю несколько глубоких вдохов: виски начинают знакомо пульсировать, знаменуя начало головной боли, а я оставил обезболивающее в своей квартире. Но все хорошо, все в порядке. Я в порядке. Точно. Я пришел сюда и сделал свое дело, и все прошло отлично. В ушах звон, и сначала я думаю, что это начинается мигрень, но затем понимаю, что это вибрация в кармане – звонит мой телефон. Посмотрите на меня: два звонка за один день. Я прям мисс Конгениальность. На экране высвечивается «Алана Блум», и я невольно улыбаюсь. — Привет, Алана. — Уилл! — говорит она. — Как приятно услышать твой голос. — Я на месте преступления, — выпаливаю в ответ. Следует пауза, затем Алана отвечает: — Вот как? — она не совсем рада этому. — Итак, эм, как твои дела? — У меня все прекрасно, Уилл, — произносит она, и ее голос осторожно нейтрален. — Если честно, меня больше заботит то, как твои дела. — Мы должны наверстать упущенное, — говорю я ей вместо ответа. — Было бы здорово, — немедленно подхватывает она. — Как насчет сегодняшнего вечера? — А, да, конечно. Сегодня, — повторяю, не успев остановить себя. — Почему нет. — Хорошо, замечательно, — ее голос звучит удивленно от того, что я так легко согласился (хотя она не так удивлена, как я сам — о чем я вообще, блять, думаю?). — В восемь часов устроит? — Звучит прекрасно, — мрачно отвечаю я. — Встретимся в восемь. — Замечательно. Надеюсь, ты не будешь против — я буду кое с кем, кто очень хочет встретиться с тобой. Я открываю рот, чтобы запротестовать, но она уже произносит название бара и говорит не опаздывать. Затем вешает трубку. Позволяю своей голове удариться о стену и громко выдыхаю. Еще один местный полицейский проходит мимо и бросает на меня странный взгляд, но я не обращаю внимания. Что происходит со мной? Почему все так сложно? Это ведь не должно быть сложно, нет? Просто вечер с выпивкой в компании старого друга (и незнакомца, который очень хочет встретиться со мной). Мысленно встряхиваюсь и отлепляюсь от стены. Мне нужно пойти. Это будет полезно для меня. Покорно тащусь к своей машине. Затем замечаю, что еще один полицейский все еще смотрит на меня, и сопротивляюсь побуждению подойти и просто двинуть по его долбаному лицу. Я ненавижу это (ненавижу… действительно ненавижу…)… но не могу отрицать ощущение сокрушительного разочарования, которое испытываю, когда мой телефон звонит, и это никогда, никогда не ты.
