The Shape of Me Will Always be You

      Бар большой (высокие потолки с раскачивающимися маятниковыми светильниками, стеновые панели из натурального дерева) и дорогой (на белых крахмальных манжетах тонкими золотыми пластинами сияют часы; хрупкие женщины с безупречно накрашенными лицами), и, едва переступив порог, я подозреваю, что совершил ужасную ошибку. Аланы нигде не видно. Я выгляжу невероятно неуместно в своих допотопных джинсах, потертом пальто и с самодельной стрижкой, и кажется неизбежным, что один из этих бесчисленных холеных сотрудников скоро осознает это и попросит меня удалиться (прекрасно). А, вот Алана. Она заметила меня или я все еще могу сбежать? Блин, заметила: ее взгляд пересекается с моим поверх толпы, она пробирается ко мне и заключает в объятия. От нее чудесно пахнет, и выглядит она восхитительно: счастье ей к лицу. За ней следует высокий мужчина, который всматривается в меня поверх ее плеча с беззастенчивым любопытством. Я задумчиво смотрю в ответ, оценивая его. — Уилл, — говорит Алана, высвобождаясь из объятия и показывая на него. — Это очень дорогой мне друг — доктор Майкл Френч. Мы вместе проходили ординатуру в Хопкинсе. Значит, это тот человек, который хотел встретиться со мной. Зачем? Он не похож на людей, которых интересует моя работа. Конечно, нельзя делать такие выводы просто глядя на кого-то — под этой оболочкой он может быть кем угодно. Развлекаю себя мыслью, что он на самом деле ЗомбиКаннибал99 с TattleCrime. — Разумеется, я знаю, кто вы, мистер Грэм, — говорит он (как по заказу) и энергично трясет мою руку. — Алана рассказывала мне разные впечатляющие вещи о вас. Похоже, вы натурально убийца драконов. Майкл Френч статен, выглядит изысканно. Костюм аккуратно выглажен, черно-серебристые волосы элегантно завиваются. Я бы сказал, что он из середины 40-х. А еще он англичанин: четкие гласные, приветливые улыбки и кивки — так что я пытаюсь быть доброжелательным, считая это частью культуры его народа, и потому он думает, что может назвать кого-то убийцей драконов без какого-либо ощущения неловкости, которое любой обладающий чувством собственного достоинства человек должен, конечно, испытывать при высказывании такой смехотворной вещи. — Пожалуйста, зови меня Уилл, — говорю я. Похоже, его кивки и улыбки довольно заразительны, потому что я начинаю замечать их и за собой. К счастью, Алана вмешивается (она, несомненно, вынуждена остановить наши с Майклом Френчем бесконечные улыбки и кивки, чтобы мы не дошли до исступления) и спрашивает меня, как все прошло. Это несколько неудачный вопрос, но я не могу винить ее, потому что альтернатива ему только: «так что ты делал все эти дни?», и нет никакой вероятности, что за всеми своими улыбками и рыцарским пресыщенным очарованием Майкл Френч хочет услышать правдивый ответ на это. Кроме того, он друг Аланы (дорогой друг, не меньше), так что, возможно, описание места преступления не сильно его шокирует. Я все же предпочел бы выбрать противоположную тему — отчасти потому что действительно не хочу говорить об этом, но еще и потому, что не получил достаточное представление об этом человеке (что ему на самом деле нужно?). — Хорошо, спасибо, — говорю я. — Все прошло нормально. Думаю, дело достаточно быстро закроют. Вот и всё. Я понимаю, что не помогаю разгореться разговору, и должен добавить что-то еще, но не знаю, что именно. Алана и Майкл ободряюще смотрят на меня, улыбаясь и кивая изо всех сил (господи). Я выбираю путь трусов и указываю на бар, спрашивая: — Кто-нибудь хочет выпить? Алана крутит своим бокалом вина, чтобы показать, что ей ничего не надо, но Майкл Френч говорит: — Нет-нет, позволь мне. Я настаиваю. Что ты пьешь, Уилл? — О, спасибо, — неловко произношу я, — пиво было бы очень кстати. — Как скажешь, — говорит он и шагает к бару с решимостью Человека на Миссии. Мы с Аланой скрываемся в кабинке. Я снимаю очки и устало провожу рукой по лицу. Алана задумчиво рассматривает меня. Вот оно, думаю я. Она глубоко вдыхает. — Серьезно, Уилл. Место преступления? После всего, что случилось, ты и правда думаешь, что это разумно? Ты прошел через настоящий ад, и первое, что ты делаешь – погружаешься в смерть и ужас, — она хмурится и с раздражением глотает вино. — Иногда мне кажется, что я должна убить Джека Кроуфорда. Я просто моргаю, молча глядя на нее. Главная мысль, которую я виновато осознаю, — то, что ей придется встать в очередь, потому что ты доберешься до него раньше, чем она. Мудро решаю удержать это особое знание в себе и просто нетерпеливо взмахиваю рукой: — Все было не так. Это не значит, что я не ценю ее заботу, но подтекст того, что я настолько беспомощен, что подчиняюсь первой команде Джека, ужасно раздражает. — Тогда как это было? Я надеваю очки и смотрю на Алану поверх них. — Что еще я должен был делать? — спрашиваю я. — Я хорош в этом. — Я знаю. Но также я знаю, что ранее это чуть не уничтожило тебя. — Да, ну… это было ранее. — Уилл, есть множество других вещей, которыми ты мог бы заниматься. Ты отдалился от этого на целых три года. — Ну а теперь я вернулся, — раздраженно говорю я. — Теперь всё другое. Всё. Молли и я не говорили много месяцев, я схожу с ума в собственном доме… — чуть не добавляю «и Ганнибал исчез», но это было бы полным безумием, так что останавливаюсь. — Мне нужно сделать что-то конструктивное, — говорю неубедительно. — Джек позвонил, и мне показалось, что это целесообразный вариант, — мне очень нравится, как это звучит, так что я продолжаю (хотя на данный момент уже не уверен, кого из нас я пытаюсь убедить). — Работа на Бюро ощущается целесообразной. Вот так всё просто. По крайней мере, на короткий срок, пока я не придумаю что-то еще. Алана выглядит так, словно есть еще много вещей, которые она могла бы сказать, но в этот момент возвращается Майкл Френч с напитками — пиво для меня и сияющая янтарная смесь в тонком бокале для него — и я испытываю такое облегчение от окончания этого неловкого разговора по душам, что и в самом деле рад видеть его, так что широко улыбаюсь в ответ. Он тоже улыбается и протягивает этот бокал в моем направлении. — Вермут, — говорит он. — Santé*, — расстроенно произносит Алана. — Ваше здоровье, — говорю я и осушаю половину бокала в один присест. __________________________________ Santé – аналог тоста "ваше здоровье" на французском. __________________________________ Майкл смотрит на нас обоих и говорит: — Надеюсь, я ничему не помешал? — Нет, все хорошо, — немного виновато улыбаюсь Алане, чтобы она поняла, что я не отвергаю ее помощь. — Мы просто разобрались с некоторыми вещами. Она улыбается мне в ответ и ненадолго кладет свою руку на мою. — Я и правда рада увидеть тебя, Уилл, — говорит она, и я знаю, что она имеет в виду именно это. Майкл тоже улыбается, и в какое-то время мы просто сидим, улыбаясь друг другу, как чертова семейка Брейди*. Ну хотя бы никто не начинает кивать, это уже что-то. Лично я поздравляю себя, учитывая свою обычную склонность избегать общения любой ценой, потому что это действительно пиздец как утомляет. Алана спрашивает Майкла, как дела в клинике, и я так усиленно пытаюсь выглядеть заинтересованным, что начинает болеть голова. И разумеется, я перестарался, потому что Майкл неожиданно замолкает и пристально смотрит на меня: — С тобой все хорошо, Уилл? Ты выглядишь немного уставшим. Это правда, я устал, но меня все равно раздражает то, как он указывает на это. Всегда поражает, когда говорят «ты выглядишь уставшим» — с таким же успехом они могли бы говорить «ты выглядишь как дерьмо». Гадаю, что бы произошло, если бы ты был здесь. Наверное, ничего особенного: ты был бы обаятельным и уверенным, и мы бы все внимали каждому твоему слову. Позже я бы заглушил звучание остальных голосов и говорил бы с тобой сам, чтобы суметь насладиться высокой степенью твоего внимания, сконцентрированного исключительно на мне. Хотя, если честно, не могу представить, чтобы ты когда-либо добровольно согласился на такой вечер. Теперь Майкл рассказывает смешную байку о своих коллегах — что-то замысловатое о нетрезвой медсестре и ночных сменах в скорой — и я то включаюсь, то отключаюсь, убеждаясь, что смеюсь когда надо. Все жду, что он начнет расспрашивать меня о работе (или, что безмерно хуже, о тебе), но он не делает этого. Он явно более вежлив и/или сдержан, чем я о нем думал, — либо так, либо моя очевидная странность испугала его. Спрашиваю Алану, как дела с Марго, и она рассказывает нам о планах по разведению скаковых лошадей и открытию тренировочного центра. Алану слушать интересно и приятно, и я становлюсь чуть более оживленным, говорю ей, как я рад, что у них обеих дела идут хорошо. Она покупает еще выпивки, а после нее покупаю и я. Украдкой смотрю на часы, стоя у барной стойки: я здесь почти два часа, и это достаточно приличное время, чтобы я вскоре мог принести свои извинения и свалить, оставив их тут. Алана и Майкл поворачиваются, когда я возвращаюсь в кабинку. Я ставлю перед ними бокалы и скольжу обратно в свое кресло. Майкл смотрит на меня и улыбается: — Любишь ли ты оперу, Уилл? — Не особо, нет, — прямо отвечаю я. Алана бросает на меня взгляд. Я перехватываю его и смотрю в ответ. Что мне полагалось сказать? Я просто хочу быть честным: мне плевать на оперу. Майкл смотрит на нас обоих с вопросительной полуулыбкой. — Прости, — немного неубедительно добавляю я в качестве уступки Алане и ее очевидному неодобрению. — Не нужно извиняться! — весело говорит он, как будто я очаровательно эксцентричен, а не грубый, нелюбезный и социально незрелый. — Просто у меня есть билеты на «Тоску»** в пятницу, и мой обычный друг по опере подвел меня в последний момент. (О Боже, кто такие вообще друзья по опере? Даже тебя это довело бы до точки). Он тяжело вздыхает, продвигаясь к сути. — Алана собиралась пойти со мной, но, похоже, не сможет. Алана тоже вздыхает в тщательно срежиссированном сожалении, и я поражен ужасным осознанием того, что они продумали это заранее. Интересно, кто был зачинщиком: то ли Алана из благотворительных побуждений обратилась от имени своего трагически изолированного друга, то ли он был достаточно заинтригован тем, что прочитал в прессе, чтобы искать знакомства. В любом случае, это вопиющая подстава. Нет вероятности, что такой, как он, не смог найти более подходящего кандидата для похода в оперу. — Это очень любезно с твоей стороны, — говорю я, тщательно подбирая каждое слово, — но, боюсь, для меня это будет пустой тратой времени. Жаль лишать того, кто мог бы по-настоящему оценить это. Не жаль (вообще) — мне похрен, чего лишится неизвестный мне друг по опере — но я решаю держать себя в руках перед Аланой. — О, но я не согласен, Уилл! — восклицает он. — Боюсь, я не могу это принять. Думаю, ты будешь чрезвычайно достойным зрителем. Он вообще серьезно? На секунду я изумляюсь такой степени уверенности в себе, которая дает позволение быть таким откровенным и совершенно не переживать из-за этого. Я мог посоветовать ему засунуть эти билеты в задницу, и он бы только весело хохотнул, а я был бы единственным, кому стало бы неловко, и скользнул бы прочь, чтобы пережить этот позор наедине с собой. Меня бесят его намеки на то, что я скромен и самоотвержен (против чего он протестует), вместо того, чтобы уступить моей первоначальной точке зрения (на чем и следовало закончить), заключающейся в том, что мне просто не нравится гребаная опера. — Честно, — говорю я, — это действительно не мое. — На каких операх ты был? — спокойно вопрошает он. О Боже, так и будет продолжаться, да? Мне нужно либо сдаться и смириться с поражением, либо быть мужчиной и сказать ему «нет» так решительно, чтобы он наконец отказался от своего тупого плана. Он все еще говорит, лирически размышляя об оркестровке, сопрано, и что я просто должен сдаться и пойти, потому что он уверен, что я обязательно влюблюсь в это, а даже если нет, то это потеря всего нескольких часов, и что он был бы так ужасно благодарен, если бы я взял этот билет из его рук. Моя голова начинает болеть. Алана продолжает смотреть на меня, ободряюще улыбаясь. Я не отвечаю сразу, и это, блять, фатально, потому что дает ему шанс принять отсутствие моего отказа за согласие. — Встречу тебя в Холле в 7 вечера, — говорит он, бодро кивая мне. По крайней мере, не предложил подвезти меня. Хотя, возможно, я должен был настоять на этом — его колеса украли бы, пока он был бы занят звонком, или один взгляд на мой дерьмовый дом заставил бы его прыгнуть в свой «Додж» и свалить нахер. И тогда я бы смог вернуться к своим обычным планам на вечер пятницы — напиваться и заниматься троллингом на TattleCrime. По иронии судьбы, именно осознание этого заставляет меня менять свое мнение. Мой уровень социализации низок, по факту я видел больше вскрытий трупов, чем жизни. Разве это не было частью моей резолюции Нового Мира Отважного Уилла Грэма? Я сказал, что хочу сделать множество вещей, я это сообщил даже Алане, о чем она может напомнить мне, если я упорно продолжу говорить «нет». И вообще, что такого ужасного может случиться? (Как ни странно, даже мои отношения с тобой, кажется, не излечили меня от привычки задавать такие провокационные вопросы). Может, я даже смогу насладиться этим? (Хотя, наверное, нет). Но нельзя сказать, что я не смогу пережить вечер, маскируясь под друга по опере. Я могу пережить многое, в конце концов. Я даже пережил тебя. — Ладно, тогда конечно, — говорю я, не давая себе времени передумать. А затем, покопавшись в своих последних запасах хороших манер, добавляю: — Спасибо. Вспоминаю твое высказывание «там, где это возможно, всегда стараюсь поглотить грубость» и пытаюсь скрыть самую отвратительную ухмылку. Если он будет достаточно нахален, чтобы выглядеть триумфально, думаю, тогда я действительно скажу ему отвалить. Но нет, он просто улыбается, поднимает бокал передо мной и говорит: — Спасибо, Уилл, я буду очень рад твоей компании. Затем он поворачивается к Алане и спрашивает ее о бюджете отдела бихевиористики, как будто последних 10 минут не было. Я прислоняюсь головой к прохладной ткани кабинки и спрашиваю себя, на что я вообще подписался. Знаю, это смешно, но у меня ощущение, словно я почти предаю тебя. Как будто тебя это вообще позаботило бы. ______________________________________________________________________________ Примечания *Семейка Брейди (Brady Bunch) — американский комедийный сериал (1969-1974). **Tosca, опера Джакомо Пуччини. ______________________________________________________________________________

*****

Среди ночи звучит звонок, мой телефон жужжит пронзительно и настойчиво, лежа на прикроватном столе-тумбе. Я дезориентированно выпрямляюсь и шарю по нему. Раздается звук, в котором безошибочно можно угадать разбитое стекло – на пол падает бутылка. — Блять, — бормочу. Смотрю на экран успешно взятого телефона: номер скрыт. — …ло? — говорю я. Кашляю несколько раз, чтобы прочистить горло. — Алло? Ответа нет. Нет дыхания, ничего нет. — Алло? — раздраженно повторяю я. По-прежнему тишина. Абсолютная. Даже в комнате тишина, никаких звуков за окном, никакого шума в здании. Возможно, я единственный бодрствующий человек в мире. Я и кто бы там ни был на другом конце линии. Ты? Я почти называю твое имя, но вовремя останавливаюсь. Едва ли это ты. Молчаливые телефонные звонки не совсем в твоем стиле, более вероятно ты бы оставил несколько искусно размещенных частей тела у меня на пороге. И сказав твое имя, я выдам тебя, да и себя тоже, человеку на той стороне линии. — Кто это? — спрашиваю. Я собираюсь быть требовательным и настойчивым, но слишком растерян и одурманен недавним сном, чтобы произнести свою реплику должным образом, и мой голос звучит тревожно. Все еще никакого ответа. Смотрю на часы, цифры сияют призрачным голубым цветом в темноте: 02.33. Что я делаю, почему я просто не вешаю трубку? 02.34. Я жду, чтобы узнать, что сделает звонящий. Внезапно проявившийся соревновательный дух не дает мне сдаться первым и завершить звонок. Обдумываю какое-нибудь дохера умное замечание («ты очень разговорчив, не так ли?»), но есть ощущение, что легкомыслие сейчас не подойдет. 02.35. Эта тишина наводит необъяснимый страх, угнетает. Это безмолвное присутствие на другом конце линии нервирует меня, и внезапно чары прерываются, я просто хочу прекратить все это. Резко обрываю звонок и выключаю телефон. Затем натягиваю одеяло на голову и жду сна, который долго не приходит. Наконец мимо дома проезжает автомобиль, и свет его фар отражается на моих стенах, рисуя маленького призрака. Когда наступает утро, мне кажется, будто это было сном, но дисплей телефона противоречит этому — постоянное напоминание о послании прошлой ночи.