The Shape of Me Will Always be You

      К пятнице я начинаю страдать из-за визита в оперу с Майклом Френчем (и это абсолютно не является свиданием, упаси Боже), чередуя воодушевленные проклятья в его адрес и в адрес Аланы, подтолкнувшей меня на это, с еще большими проклятьями в свой адрес за то, что позволил этому случиться. Такое чувство, словно я хожу во сне, слепо переваливаясь в сторону какой-то новой катастрофы, потому что я слишком пассивен (и измотан и деморализован), чтобы взять контроль над своей жизнью. Наверное, есть в Майкле что-то, что напоминает мне тебя (совсем немного): самое очевидное — это европейская утонченность, но, несомненно, главная причина, по которой я вообще согласился пойти, — это то, что мне скучно, неспокойно и одиноко.       У меня нет номера Майкла, но я мог бы попросить его у Аланы и отменить все. Мог бы говорить непринужденно и беззаботно, как все нормальные люди («Давай в другой раз, Майкл!»), словно это не такое уж большое дело. Мог бы сказать, что заболел, но он доктор, и спросит, что со мной не так… вдруг предложит помощь. Мог бы сказать, что должен работать (нет, конечно, я не могу сказать этого — у меня нет работы, и он, вероятно, в курсе). Мог бы сказать, что недавно нашел работу, совершенно неожиданно… О Боже — просто нет. Хоть я и пытаюсь придумать все эти оправдания, в глубине души знаю, что не сделаю ничего из этого. В конце концов, я преодолеваю свое сопротивление и не просто прихожу в оперу, но еще и вовремя. Майкл кружит по фойе, и его лицо расплывается в широченной улыбке при виде меня. — Очень хорошо, что ты пришел, Уилл, — говорит он, пока трясет мою руку. — Я знаю, что изначально ты был не слишком заинтересован. Боюсь, в каком-то смысле я вынудил тебя сделать это. — Все нормально, — говорю. — В последнее время я веду затворнический образ жизни, и мне нужно больше выходить на люди. Размышляю, должен ли я уравновесить это (честно говоря, невероятно удручающее) откровение какой-нибудь шуткой, но единственные отсылки к затворничеству, что приходят мне на ум, даже отдаленно не смешные; и кроме того, я этим не обеспокоен. Так что просто пожимаю плечами: — Хорошо, что ты приложил усилия. Он выглядит немного обескураженным (неудивительно, ведь я заставил его ощутить себя социальным работником), но чего он вообще ожидал? Его проблема в том, что он слишком обходителен и самоуверен. Наверное, привык, что люди из кожи вон лезут, чтобы пойти с ним куда-нибудь, так что хуже ему не станет, если для разнообразия постарается сам ради этого. Он быстро приходит в себя и делает комплимент моему костюму, говоря, что я выгляжу очень хорошо в официальной одежде. Понимаю, что должен ответить взаимностью, но мне кажется, это будет опасно близко к кокетливому подшучиванию, в то время как я не особо хорош в социальных сигналах, то есть абсолютно, блять, слеп в них — так что в конце концов я просто улыбаюсь и благодарю его. — Нам пора входить — говорит он с напускной формальностью. Когда мы проходим через главные двери, он кладет руку мне на поясницу — чего я вообще не ожидаю — но быстро убирает ее и больше не пытается касаться меня. Осторожно позволяю себе расслабиться (немного). Мы выпиваем перед началом выступления, и Майкл начинает расспрашивать меня о моей преподавательской работе, о том, где я вырос, как познакомился с Аланой и что я думаю о национальной безопасности. Спокойные, безопасные темы, немного скучные. Ничего об энцефалите или убийствах подражателя, и, конечно, ничего о тебе. Он, очевидно, подготовился, изучив мою биографию, потому что знает большую часть моих статей, включая самые невразумительные, и даже спрашивает о рыбалке. Не могу определиться, нахожу это лестным или назойливым и излишним — возможно, всего понемногу. Его колено касается под столом моего, и я отстраняюсь не сразу. Майкл пиздец как сияет. Обычно меня бесит такое. Должно бесить. Но есть что-то довольно опьяняющее в том, чтобы быть центром такого внимания. Похоже, в последние месяцы я был более одинок, чем позволял себе признавать.       Он выбрал отличные места прямо перед сценой (разумеется), и я испытываю облегчение, когда мы садимся и свет наконец гаснет, потому что, хотя его общество более сносно, чем я ожидал, мой порог терпимости к светским беседам достигнут и даже превышен. На сцене артисты прыгают и вышагивают в калейдоскопе мантуйских одеяний, вышитых панталон и широких плащей, слегка покачиваясь и размахивая резными распятьями. Я мельком вспоминаю церковь в Италии. Боже, будет скучно. А тебе бы это понравилось. Тебя бы это охренеть как увлекло. Майкл говорит на итальянском (естественно), но он — «Я взял на себя смелость, Уилл» — добыл мне перевод либретто на английский, так что я могу следить за сюжетом, если пожелаю. Добродетельно изучаю перевод при тусклом освещении, изображая интеллектуальный интерес. Vissi d’arte – я жил ради искусства. Немного похоже на тебя. А у меня никогда не было много общего с классической музыкой. Помню, как ты однажды показал мне терменвокс, а я склонился над ним и начал подбирать начальные аккорды Smoke on the Water*, и ты выглядел так, словно потерял желание жить.       Ты был абсолютной моей противоположностью, потому что любил музыку и постоянно бывал в опере. Обычно я никогда не мог распознать, что за мелодии у тебя звучали, независимо от того, было это записью или живым исполнением (потому что, конечно, ты и сам был талантливым музыкантом). Вообще-то, нет, однажды я угадал. Это была игривая, беззаботная мелодия, и этим она выделялась, потому что была так далека от зыбкой гармонии громогласных арий, что ты обычно предпочитал. Ты насвистывал ее, пока заваривал нам кофе. — Это разве не детское? — спросил я. Не помнил названия, но мне показалось, что я слышал это как-то по телевизору. Если бы я покосился на тебя, то, вероятно, разглядел бы, что ты слегка смутился — если такое вообще возможно. — Это произведение действительно для детей, — ответил ты. — Я помню его из своего детства. Моя сестра очень любила его. Петя и Волк**, — конечно, твое произношение на русском было безупречно. Я невольно фыркнул: — У тебя интонации как у злодея из бондианы***. В ответ ты бросил на меня взгляд, полный страдания. — Какие вещи ты говоришь мне, — сказал ты. Но улыбался, на самом деле ты не был против. Тебе всегда нравилось, что я не боялся тебя. Ты придвинул мне чашку кофе, не сводя с меня глаз. Ты всегда смотрел на меня, не так ли? — Разумеется, все это произведение можно воспринимать как аллегорию, — продолжил ты. — Оно воплощало в себе геополитический статус России по мнению Прокофьева. Волк представлял собой угрозу со стороны нацистской Германии, в то время как Петр — саму Россию. Такое спокойная, полюбившаяся многим классическая мелодия, но в реальности эта вещь выкована из жестокости, угнетения и террора. По крайней мере, так утверждают некоторые, — ты одарил меня немного звериной улыбкой. И все еще пристально смотрел на меня, когда процитировал: — Такие смелые мальчики, как он, не боятся волков.       На сцене сопрано с дикими эмоциями вонзает кинжал в начальника полиции. Questo è il bacio di Tosca — это поцелуй Тоски. Вскоре третий акт подходит к ужасной кульминации: Тоска убегает от солдат и бросается через парапет в море, чтобы воссоединиться со своим возлюбленным в смерти. Я дергаюсь на своем сиденье. Майкл наклоняется и шепотом спрашивает, все ли у меня хорошо. — Спасибо, — невыразительно отвечаю. — Я в порядке. ______________________________________________________________________________ Примечания *Smoke on the Water — песня Deep Purple. **Петя и Волк — симфоническая сказка для детей, написанная Сергеем Прокофьевым в 1936 году. ***Отсылка к тому, что Миккельсен играл злодея в одном из фильмов про Бонда. ______________________________________________________________________________

*****

      Затем мы идем в бар при театре, и, конечно, он наполнен людьми того типа, которых я обычно избегаю под страхом смерти. Высшее общество — окружение, где ты был бы в своей стихии, завладевая вниманием всего помещения, а я просто хочу схватить поднос и прикинуться официантом. Майкл подталкивает меня вперед, и множество глаз обращается к нам, вглядываясь в нас. Стараюсь не съежиться. Конечно же, все они знают его, так что теперь хотят узнать, кто я. Жажду тишины и уединения, и чтобы прохладный ночной воздух обволакивал мое лицо. Этот вечер чересчур насыщенный, и я не могу перестать воображать тебя здесь. Ты мог бы быть здесь однажды, не так уж много лет назад. Любой из этих высоких темноволосых мужчин мог бы быть тобой. — Мне действительно нужно идти, — немного испуганно говорю я. Майкл выглядит разочарованным (опять), но не настаивает. — Конечно, — отвечает. — Я провожу тебя. — Нет никакой необходимости… — начинаю я, но прежде чем мы вступаем в вежливый спор, нас прерывает высокий стройный мужчина, излучающий такие же авторитет и власть, как и Майкл. Он хлопает бледной рыхлой рукой по плечу моего спутника. Это задерживает мой уход, но я очень благодарен ему за вмешательство — оно отвлекло меня и успокоило, а перед этим я был практически на грани панической атаки. Сосредоточившись на этом действе, я разумом возвращаюсь в помещение, словно в лицо плеснули холодную воду — мне стало спокойнее и я стал собой (кем бы, блин, я ни был в последнее время). Сразу отмечаю, что он старше Майкла, намного старше меня (даже старше тебя, ха) и немного напоминает мне лошадь: тяжелые кости, зубы и волнистые серебристые волосы. — Майкл Френч! — восклицает он. — Куда же вы делись, доктор? Вы пропустили два последних выступления. В этот момент он замечает меня, несмотря на то, что я отчаянно пытаюсь украдкой слинять, и его глаза одобрительно пробегают по мне. Это настолько нагло, что я немного смущаюсь. Очень надеюсь, что не краснею. — Кажется, вы были несколько заняты чем-то иным, Майкл, — говорит он абсолютно, блять, плотоядно. — И, должен сказать, я хорошо понимаю почему. — Мы не… — громко начинаю я, и в то же время Майкл произносит: — Напротив, Джонатан, боюсь, что Уилл — просто новый знакомый. Так что забудь про сраные пошлости, (не) добавляю я. Смешно, что то, что двое мужчин посетили одно (скучное, претенциозное) событие автоматически считается свиданием. Я мог бы быть другом Майкла, который отвлекает друга его брачного дружка по опере****, любого, кого знает этот старый мудак. Попытался вспомнить, возражал бы я, если бы кто-то принял нас с тобой за подлинную пару, когда мы проводили так много времени вместе? Да, я бы возражал — конечно, в первые дни. Я бы пиздец как бесился от этого. Джонатан просто смотрит на нас обоих с недоверчивым — «ладно, ребята, как хотите» — выражением на лице. — Уилл работает на ФБР, — говорит Майкл, все еще героически пытаясь спасти разговор, когда совершенно ясно, что нужно просто уползти и мирно умереть. — О, как забавно, — быстро отвечает Джонатан (это забавно? Как это может быть забавным?). — Я знаю таких: «Я бы рассказал тебе, но тогда должен буду убить тебя», — он так доволен собой, словно только что отчеканил самую совершенную эпиграмму со времен Оскара Уайлда. — Вообще-то нет, — вставляю скучающим тоном. — Это про М-15, а не ФБР. Следует неловкая пауза. — В любом случае, — добавляю я, — мне действительно нужно идти. — Джонатан, я вернусь через минуту, — говорит Майкл. — Прошу прощения за это, Уилл, — бормочет он мне. — Все в порядке, — говорю я, хотя вовсе нет. — Не волнуйся. — Боюсь, он неисправим. — Он тупой старый ублюдок, — говорю я, и мы оба смеемся. Мы идем в фойе, и внезапно у меня возникает ощущение, что он может попытаться поцеловать меня, так что я делаю несколько шагов назад — ни к чему такие риски. Если он и заметил это, то не подал виду. — Спасибо, Уилл, — говорит он. — Это был чрезвычайно приятный вечер. Если ты согласен, я был бы очень рад повторить его как-нибудь. Его искренность немного смущает, но я тут же соглашаюсь, пожимаю его руку и благодарю за подаренный билет. Это меньшее, что я могу сделать, когда он столько хлопотал. ______________________________________________________________________________ Примечания ****Уилл говорит, что мог бы быть «wingman», одно из значений слова — друг-помощник на двойном свидании, который развлекает подругу девушки, как-то так. ______________________________________________________________________________

*****

      Захожу домой и швыряю пиджак на кресло, затем проверяю TattleCrime, пока жду, когда закипит чайник. Сегодня Фредди дважды обновляла сайт. Там обычная желтая статейка о тебе, сопровождаемая твоим фото из криминального досье (разумеется, фото удачное), но это просто компиляция предыдущих теорий и преувеличений, так что я не утруждаю себя прочтением. А еще есть новая статья обо мне с фото, сделанным украдкой с места преступления в деле Атертона. Это не совсем то, что можно назвать хорошим фото. Взгляд как у маньяка, а плечи отчаянно ссутулены и выглядят так, словно я придавлен виной. Если честно, я немного похож на безумца; возможно, фото было сделано, когда я раздумывал над идеей врезать полицейскому. Очевидно, что фото выбрано специально (разве что я так выгляжу все время, но никто мне пока на это не указал). В любом случае, неудивительно, так как основная мысль статьи заключается в том, что Джек, должно быть, почти такой же сумасшедший, как и я, раз пустил меня на место преступления. Собственно, Джек тоже есть на этом фото, хотя в по большей части обрезан — в кадр влезает пола его пальто. ОбычныйПодозреваемый написал (почти наверняка саркастически), что я «милый». — Спасибо, — громко говорю я. Дальше неизбежные каламбуры про крекеры Грэма. В порыве раздражения захожу в систему со своего фальшивого профиля и печатаю: «ОМФГ, Уилла Грэма только что снова арестовали. Федералы у его дома уже 30 минут. Просто сидят в машине без опознавательных знаков». Сижу и смотрю, как у всех сносит крышу, пока наконец не заходит Администратор (бинго!), требовательно спрашивая, кто я и откуда знаю это (смутно удручает, что все, включая ее, принимают навязчивый интерес к засаде у дома Уилла Грэма как данность и даже не спрашивают ничего об этом). Отвечаю: «Свяжитесь с мисс Пернелл СРОЧНО». Я доволен этой идеей: упоминание Джека Кроуфорда было бы слишком очевидным — все знают, кто он такой, но упоминание Кейд подразумевает для Фредди нужное количество знаний у источника, чтобы задуматься об этом всерьез, и я ухмыляюсь при мысли о ее потерянных на этом (надеюсь) часах. Хочу добавить что-нибудь с восклицанием («Еще одна пародия на правосудие!»), но решаю не испытывать судьбу. Проматываю страницу вверх и заканчиваю читать комментарии к статье. Выводы обо мне в основном делятся на два типа: невероятно нелестные и пугающе восторженные. Возможно, я должен быть обеспокоен (должен ли?). А затем, под всем этим, выделяется кое-что совершенно иное. Под всеми вариантами «он непонятый гений!» и «он гребаный психопат!» юзер под ником Манилоа написал: «Мангуст, которого я бы предпочел иметь в своем доме, когда мимо проползает змея.». Я отпрыгиваю от ноута, словно ужаленный. Блять. Блять, блять, блять. Я очень хорошо помню тот разговор. Конечно, помню, ведь это был первый раз, когда я нормально общался с тобой. Ты пришел в мой номер, размахивая контейнером, чтобы угостить меня человеческой плотью, о чем я, конечно, не знал (начало всего, как я полагаю). И ты заставил меня смеяться над до безобразия подходящей аналогией Джека и чашки. Я разрывался между «Ну, спасибо, наверное. Это лучше, чем быть чашкой» и «Стоп, что… ты только что назвал меня мангустом?». Змеи и мангусты — это не такая уж редкая комбинация. Так? Люди ведь часто говорят? Не знаю. Мог ли кто-то еще узнать, что ты говорил мне это? Этого нет в открытом доступе, я уверен. Как это возможно? Пытаюсь вспомнить, говорил ли я когда-нибудь это самому себе. Может, в отделе бихевиористики. Может, Чилтону — но это кажется не слишком вероятным. Зачем бы я стал рассказывать ему такие мелочи? Я боролся за свою жизнь (благодаря тебе). И даже если бы я рассказал, сейчас он вряд ли в состоянии что-то сделать с этим. И конечно, он бы не сделал это вот так? Возвращаюсь к ноутбуку, чтобы открыть гугл и провести поистине сюрреалистичные десять минут, вводя разные комбинации твоего и моего имени вместе со «змеей» и «мангустом», чтобы понять, есть ли там эта информация, мог ли узнать об этом кто-то еще. Ничего не выходит, кроме этой же страницы на TattleCrime, и я испытываю дезориентирующую смесь глубокого облегчения и тревожного разочарования. Это все еще не означает, что это ты. Может, просто совпадение (хотя маловероятное, верно?). Может, что кто-то играет со мной (более вероятно). Может, это ты играешь со мной. Боже, это все же ты? Это ты? Я хочу, чтобы это был ты (отчаянно), но сама идея этого может свести с ума. Манилоа… что, блять, это вообще значит? Открываю новую вкладку и печатаю это слово. Руки трясутся. Я делаю ошибку в написании, и это заканчивается тем, что мне выходят объявления для туристов в Маниле. Вот оно: Манилоа, самоанский бог… каннибализма. Что, серьезно? Я листаю сайт: Манилоа ставил ловушки на людей и ел попавших туда, а когда они отомстили ему, убив, то были прокляты на поедание друг друга. Невольно усмехаюсь: это так смехотворно, что я не могу воспринять это всерьез. Явно подстава, это слишком банально для тебя. Но опять же… что, если это не так? Я тру глаза, виски — усиленно думаю. Что, если это твоя версия нашей секретной шутки? Ты знаешь, что я прочитаю. Вообще, как много людей с TattleCrime знают, что означает Манилоа? Слово звучит как вымышленное, не похоже на реально существующее. Никто, кроме меня, не задумался бы над этим комментарием — этот сайт полон различного бреда, на километр слов это не самое странное здесь. Ни для кого другого этот комментарий не отличается от остальных. Некоторое время сижу, кусая кожу у края большого пальца, и пытаюсь решить, что делать. Я должен как-то ответить, нет? Что-то про чашку (как, черт возьми, моя жизнь достигла такой точки, когда я сижу, раздумывая, следует ли использовать поддельный профиль, чтобы заняться троллингом на TattleCrime и описать себя как чашку? Господи). Но не станет ли тогда очевидно, что мы говорим, используя код? Станет или нет, в любом случае это привлечет внимание. Должно быть что-то не слишком странное, но достаточно специфичное, чтобы ты понял, что это я, что твое сообщение получено. Правда, сначала мне нужно создать новый профиль, потому что ник моего первого профиля — Уилл_Грэм_Праведный_Засранец, и если Манилоа — это действительно ты, то ты никогда не дашь мне забыть об этом. Я сижу здесь гребаные годы, пока мотыльки трещат вокруг лампочки, затем наконец печатаю: «Бессмысленно скрывать, ты так не думаешь? И что происходит, когда змея и мангуст меняются местами?» Отправляю прежде, чем могу передумать. Мое новое экранное имя — Primavera*****. Этого наверняка будет достаточно? Мое сердце стучит в ушах.       Смелые мальчики, нелогично бормочу я себе, не боятся волков. ______________________________________________________________________________ Примечания *****Primavera — с итальянского «весна". Отсылка ко 2 серии 3 сезона, где упоминается картина Боттичелли с таким названием. ______________________________________________________________________________