The Shape of Me Will Always be You

      Ждать, и смотреть, и бояться, и надеяться.       Я не сплю до четырех утра, заправляясь холодной пиццей и горячим кофе, и с маниакальным упорством обновляю TattleCrime и прокручиваю комментарии. Ничего. Это ты? Это ты, не так ли? Это должен быть ты, должен быть,— стучит в моей голове в безумном задыхающемся повторе. Чтобы скоротать время ожидания, я просматриваю старые темы в поиске других комментариев от пользователя Манилоа. Это несколько проблематично, потому что на сайте нет профилей пользователей, а значит, нет возможности посмотреть историю его комментариев. Я вынужден вручную проверять каждую страницу, но не могу найти чего-то еще — единственное свидетельство, что Манилоа вообще существует не только в моей голове — это те 13 «бей-беги» слов, на которых я теперь зациклен. Возле ника пользователя нет никакого аватара, просто пустой черный квадрат. В конце концов я изматываюсь и засыпаю за столом. Просыпаюсь в полдень с ноющей болью в шее. Мой никому не понадобившийся ответ на месте. Нет никакой реакции. Провожу рукой по лицу, пытаясь отогнать всплеск разочарования. Я слишком спешу, да? Прошло только 24 часа, плюс-минус еще несколько. Это не означает, что ты вообще не ответишь, может, ты просто не можешь сделать это в данный момент. Возможно, у тебя ограниченный доступ к интернету (хотя сама мысль, что на тебя распространяются те же ограничения, что и на других людей, не кажется убедительной). Может, что-то произошло, и ты хочешь ответить, но не можешь. Вообще-то, это кажется еще более неправдоподобным — что с тобой может случиться что-то, над чем у тебя не будет полного контроля. Хотя это не совсем верно, так? В конце концов, с тобой случился я. Я абсолютно не готов к этому. Представлял себе гнев, или прощение, или насмешки, или презрение, или что-то таинственное и непостижимое — и репетировал свои реакции на все эти сценарии с переменным успехом — но ни разу не смог всерьез представить, что ты не ответишь вообще. Или, может, это и есть твой ответ — безмолвие. Может, твой ответ в игнорировании меня. Нет, конечно, ты бы не поступил так. Какой в этом смысл? Но даже говоря это самому себе, я знаю, что, вероятно, именно так ты и мог бы сделать. Все это снова изматывает меня, и я проваливаюсь в дрему на некоторое время, судорожно свернувшись в своем кресле. Надеюсь, что увижу сон с тобой, но этого не происходит. Вечером звонит телефон. Бегом пересекаю комнату, чтобы схватить его, и испытываю сильное разочарование, когда вижу имя Аланы на экране. — Я просто подумала о тебе, — говорит она и озорно добавляет: — Как прошло свидание с Майклом? — Это не было свиданием, — практически кричу я. К ее чести, она сразу отступает. — Прости, Уилл, было глупо говорить так. Я не хотела дразнить тебя, просто надеялась, что ты хорошо провел вечер… — она неловко замолкает, и мне становится плохо от того, что я накричал на нее. — Он хороший парень, и считает тебя очень интересным. Я подумала, что тебе сейчас нужен новый друг. — Знаю, — говорю. — Спасибо. Она ни в чем не виновата. — Новости от Молли? — Документы на развод. — Ох, Уилл, мне так жаль. — Да, мне тоже. — Хочешь встретиться как-нибудь и поговорить об этом? Я рядом, если нужны дружеские уши. Или собутыльник — мы можем утопить нашу печаль вместе. — Надеюсь, у тебя нет печали, которую нужно топить, Алана? — Я найду. — Нет, не надо. Моя не сдастся без боя, мне понадобится поддержка. — Мы можем пойти выпить виски, которым снабжается бар Бюро. Оно может потопить даже «Бисмарк»*, так что у твоей печали не будет шанса. Говорим еще немного, затем я обещаю, что позвоню, и вешаю трубку. Снова проверяю TattleCrime: все еще ничего, и меня окатывает новый прилив отчаяния. Как я смогу пойти и сидеть с Аланой, сочиняя целый рассказ о своей жизни, который подойдет для ее ушей? Ты витаешь между нами все это время, непостижимый и неназываемый, — истина заложена в молчании и пробелах между словами. Есть так много, что я хочу сказать ей и никогда не смогу.

*****

      Через 4 дня после сообщения на TattleCrime звонит Майкл. Я не давал ему свой номер и слегка раздражен тем, что он не сдался так просто и нашел его (снова Алана, почти наверняка). — Привет, Уилл, — вежливо говорит он. — Как поживаешь? — Прекрасно, спасибо, — отвечаю я. Не спрашиваю, как он, и повисает легкая пауза, как если бы он ждал, что я отвечу тем же. Когда он понимает, что этого не произойдет (молодец, Майкл), прет дальше, не смущаясь: — Я надеюсь, ты приятно провел вечер на прошлой неделе? О Боже, неужели мы действительно собираемся обсуждать это — я ведь сказал уже, что это было прекрасно, зачем ему нужно услышать повтор? С раздражением отказываюсь играть в эти игры и спрашиваю: — Что я могу сделать для тебя? — О, не беспокойся, Уилл, — отвечает он и смеется; его не волнует, что я грубый кусок дерьма. Господи, этого парня хоть что-нибудь смущает? Если бы он был здесь, то, вероятно, похлопал бы меня по спине. — Я вообще-то не ждал от тебя ничего, — продолжает он. — Просто подумал, что было бы неплохо пообщаться, как говорят у вас в Америке, и хотел узнать, можешь ли ты встретиться, чтобы выпить что-нибудь? Например, сегодня после работы? Я снова попал в ловушку, но излишне говорить, что теперь мной управляет стыд за свою первоначальную резкость, поэтому я позволяю убедить себя на встречу в том же баре, где мы были с Аланой — на что он, вероятно, рассчитывал с самого начала — и понимаю, что уровень моей социальной неловкости не только трогательно-предсказуемо вырос, но и в качестве дополнительного бонуса преобразовался в чувство вины, погружающее меня в реальное общение. Я сижу напротив него, сумрачный и серьезный, и после одного стакана пива скатываюсь в слезливую жалость к себе, а после еще нескольких — в откровенное уныние. — Ты выглядишь очень поглощенным чем-то, — говорит Майкл (что, я полагаю, один из вежливых способов описать мое состояние). — Иногда ты словно отсутствуешь, Уилл, будто часть тебя блуждает вдали от остальных, — он негромко цитирует: — Вдали от земных забот. — Иногда я чувствую себя половиной человека, — выпаливаю я. Я так надрался, что огни в баре начинают плавать и переливаться, дублируя друг друга. Я ампутировал вторую половину, думаю я. Оторвал ее и швырнул в море. Майкл смотрит на меня задумчиво и серьезно. — Если ты не возражаешь, я скажу кое-что, Уилл, — в конце концов начинает он. — Мне кажется, ты выглядишь как человек, у которого разбито сердце. — Не совсем, — отвечаю я. Он выжидает. — Это сложно, — наконец удается мне выдавить. Если он когда-нибудь припомнит мне это, я всегда смогу притвориться, что говорил о Молли.

*****

      Через неделю после того сообщения я наконец начинаю признавать, что дела плохи и что ты не собираешься ничего подтверждать. Вероятно, ты никогда не намеревался делать этого. Ты мог просто развлекаться, и это все — часть какой-то большой игры, правила которой мне неизвестны. Но зачем тебе делать это? Зачем? В конце концов, ты спас меня… хотя мог бы просто оставить меня умирать, но не сделал этого. Должна быть какая-то причина для этого, для всего этого (ее нет… наверняка должна быть?), но я не могу найти ее. — Пока нет вестей от Лектера, — вздыхает Джек, бросая листы докладов на стол. — Словно он просто исчез с лица этой проклятой земли. — Да, — рассеянно отвечаю я. — Он это может. Смотрю в окно на то, как птицы, гонимые ветром, дико кружат, проносятся и падают, словно пилоты-камикадзе. Мое отражение очень бледное, и я понимаю, что больше так не могу.

*****

      Две недели после сообщения. Еще один звонок от Джека: он просит проконсультировать по поводу новой схемы серийных убийств. Решаю отказаться, но в итоге передумываю, потому что это действительно облегчение — иметь что-то, на чем можно сосредоточиться, помимо безумия, назревающего в моем черепе. Преступник травит своих жертв и калечит тела после смерти — такое сочетание методов нападения весьма необычно (это интересно), и я провожу много времени за файлами дела. На выходе сталкиваюсь с Сандерсоном, новым заместителем руководителя отдела криминалистики. Не будет преувеличением сказать, что я ему не нравлюсь. Очевидно, потому что я имею неограниченный доступ к лаборатории, в то время как он должен звонить заранее и получать разрешение (я как-то подслушал, как он жаловался Джеку по этому поводу и повторял: «Но как ему дают разрешение?» Я немного надеялся, что Джек поставит его на место, сказав что-то типа «Потому что это Уилл Грэм, и он чертов гений», но, конечно, он этого не сделал). На самом деле понятно, что невысказанной причиной неприязни Сандерсона является то, что он не доверяет мне и думает, что я странный и чудаковатый (честно говоря, он не совсем не прав). Он замечает меня, кивает на стопку бумаг, которую я несу, и спрашивает: — У тебя есть разрешение на их перемещение? Смотрю на документы, затем снова на него и говорю: — Нет. Терпеливо жду, когда до него это дойдет, и мне вообще-то похер, что он сможет с этим сделать. О да, вот оно. — Ага… ну… ты должен быть осторожен, — сердито говорит он. — Это улики, приятель. — Вообще-то, технически — нет, это дополнительная информация, —отвечаю я. — Приятель. Одариваю его (странной, чудаковатой) улыбкой и исчезаю в кабинете Прайса, хлопая дверью с самодовольно торжествующим треском. Поначалу кажется, что общего у жертв только то, что они были молодыми, физически привлекательными мужчинами. Немного погружения, дедукции и серии звонков под деликатно сформулированными предлогами в конечном счете показывают, что часть времени все они уделяли работе в эскорте. — Фиксация на проституции и/или моральных комплексах; возможно, религиозный фанатик, — говорит Зеллер. — Мы должны послать кого-нибудь в эскорт, выманить убийцу и схватить его за жалкую задницу. — Мы не можем утверждать, что это не женщина, — рассудительно говорит Джек. — Говорят, что отравление — женский способ, не так ли? Хотя да, я согласен: статистически более вероятно, что это мужчина. — Я по-прежнему думаю, что нам нужен фальшивый эскортник, —вставляет Зеллер, упорно не желая отказываться от этого плана. — Ты всегда мог бы заняться этим, Уилл, — добавляет Прайс. — Ну, знаешь, ради общего блага. Пожертвовать попкой ради службы. Я давлюсь своим кофе. Прайс ласково гладит меня по спине. — Уилл мог бы сделать это, — с надеждой говорит Зеллер. — Для науки, — добавляет Прайс. — Да, Уилл мог бы, но он не будет делать этого, — говорит Джек. Я не могу удержаться от смеха: несмотря ни на что, на самом деле довольно приятно снова ощутить себя частью команды. Мне нужно вернуться к работе. Я должен. Или нет? Я должен начать работать над делами постоянно. Мне так скучно, что я иду на практически беспрецедентный шаг: печатаю все свои впечатления о серии убийств для Джека (на бумаге со сраным фирменным бланком, не меньше) и оставляю его секретарю в маленьком аккуратном конверте. Я пойду и поговорю с ним, скажу ему, что хочу консультировать на постоянной основе. Любовь и работа — краеугольные камни нашей человечности, согласно Фрейду. Трудно сказать, что после всего случившегося в моей жизни осталось что-то еще.

*****

      Три недели после ничего. Я наконец запасаюсь достаточной мотивацией для встречи с Аланой, и, едва увидев ее, поражаюсь, какого хрена не решился на это раньше. Мы нашли уютный бар, ветхий и гостеприимный — тот тип мест, где на стенах потертые плакаты и из проигрывателя доносится Боб Марли. Ничего похожего на напыщенное претенциозное место, куда ходили мы с Майклом, и я начинаю немного расслабляться, напряжение покидает мою грудь и плечи. Бармен пытается приударить за Аланой, и мы обсуждаем его ужасную пикап-линию, догоняясь виски и хихикая, как школьники. Я вызываюсь добровольцем за следующей порцией, затем Алана решает, что хочет извлечь больше удовольствия из скорбных усилий бармена по соблазнению и отклоняет мое предложение. — Удачи, камрад, — говорю я, и мы неуклюже хлопаем даем друг другу пять. Алана смеется так сильно, что ее щеки розовеют. Когда она уходит, я проверяю телефон и удивляюсь — четыре пропущенных звонка от Джека. Должно быть, что-то случилось. Такая настойчивость не в его привычках — обычно он оставляет сообщения повелительного тона и ждет, когда я перезвоню. Я жестом показываю на экран, когда возвращается Алана, и говорю: — Мне нужно разобраться с этим. Джек отвечает сразу же и орет: — Уилл! Какого хрена ты не брал трубку? Его голос очень серьезен, и на меня накатывает внезапная волна страха. — Что такое? — резко спрашиваю я. — Джек? Что не так? Алана встревоженно и настороженно смотрит на меня. — Кое-что произошло, Уилл, — говорит Джек без дальнейших предисловий. — Мэттью Браун сбежал из-под стражи два часа назад. Сначала я так поглощен своим облегчением/разочарованием, что он позвонил не для того, чтобы сказать, что они арестовали тебя (снова), что не понимаю полностью значение его слов. — Мэттью Браун? — тупо повторяю и слышу немного испуганный вздох со стороны Аланы. — Его переводили в другую тюрьму, и он напал на охранников во время перевозки, — продолжает Джек. Он не добавляет «прям как ты», но я задаюсь вопросом, думает ли он об этом, а вслух говорю: — Черт. — Именно. — Охранники живы? — Да, но только лишь потому, что он, очевидно, хотел уйти оттуда как можно скорее. Его приоритетом было подчинить, а не убить, но только на время — Бог знает, что он собирается делать сейчас на свободе. Мы разослали предупреждения, заблокировали дороги, как обычно. — Я могу что-то сделать? — Нет, пока нет. Я дам тебе знать, — пауза. — Будь осторожнее, Уилл. Ты же понимаешь, что он может прийти за тобой. Думаю, нужно поставить охрану у твоего дома. — Да, — отвечаю я. — Да, это, вероятно, хорошая идея. Спасибо. — Нет проблем, — говорит он. Я больше ничего не говорю, и после недолгого молчания он вешает трубку. Осторожно засовываю телефон в карман куртки и поворачиваюсь к Алане. — Это был Джек, — без надобности уточняю я (конечно же, она это понимает и так). — Мэттью Браун сбежал. — О Боже, — она смотрит с ужасом. — Да, — я не знаю, что еще добавить. Имя Мэттью Брауна является проводником для всех видов ужаса и безысходности, направляя к крошечной подземной камере, склепу в зале суда и смертному приговору, подписанному мною для тебя. Комната начинает вращаться, и я цепляюсь за стол, пытаясь не упасть, сохранить слабый контроль над гравитацией (и реальностью). — Уилл? — зовет Алана. Ее голос кажется очень далеким. — Как ты себя почувствовала, — внезапно выпаливаю я, — когда обнаружила, кем на самом деле был Ганнибал? Она чуть вздрагивает. — Ого. Не то, что я ожидала услышать сейчас. — Да, но как ты себя почувствовала? — настаиваю я. Боже, что со мной, зачем я спрашиваю ее об этом? — Наверное, почти так же, как ты, — отвечает она после паузы, — кроме того, что тебе удалось понять это самому. — И никто не поверил мне, — я не могу остановиться. — И никто не поверил тебе, — она напряженно отхлебывает свое вино. Ее рука дрожит — совсем немного — и она кладет ее на стол, чтобы унять дрожь. — Не знаю… Я не знаю, что сказать тебе. Я ощутила ужас. Шок. Злость. Унижение от того, что не заметила этого раньше. — Я в основном был зол, — говорю я. Зол, заворожен, взволнован, напуган, взбудоражен… и это изменило все, но не так, как для нее. Отпиваю из своего бокала. — Думаешь, он вернется? Она задумчиво смотрит на меня, затем наконец говорит: — Нет, если у него есть рассудок. — Думаю, он может вернуться когда-нибудь… Может. Я так думаю, — теперь я бормочу, частично говоря с самим собой, и ей приходится наклониться, чтобы расслышать меня. — Ты так говоришь, будто хочешь, чтобы он вернулся, — наконец отвечает она и хмурится. — Игра еще не закончена, — отвечаю. Теперь я тоже хмурюсь (в основном на себя из-за того, что никак не заткнусь нахер). Я знаю, что горько пожалею об этом разговоре завтра, когда буду трезвый. Уже вижу самого себя — сгорбленного в своей квартире в конвульсиях стыда и тревоги, вспоминающего свою пьяную исповедь — но это словно прорыв плотины, и я не могу остановить поток эмоций, накопившихся за последние несколько недель. — Тебе нужно выпить воды, — все, что говорит Алана. — Я принесу. Иначе завтра тебя настигнет адское похмелье. — Нет, — быстро говорю я и хватаю ее за рукав. — Не уходи, не оставляй меня. — Хорошо, — она смотрит с тревогой, не совсем уверенная в том, что происходит со мной. Берет мою руку и потирает пальцем костяшки. — Хорошо, Уилл. Что тебе нужно? Скажи, как я могу помочь. — Мэттью Браун вернулся, — нелогично говорю я. И вдруг всего этого становится слишком много, меня трясет и трясет, и почему тебя здесь нет? — Ш-ш, ш-ш, — Алана притягивает меня к себе, поглаживая мои плечи, успокаивая так, как успокаивала бы своего ребенка. — Все хорошо, Уилл. Ты просто вымотался и переутомился. Тебе нужно отдохнуть. Затем она внезапно отстраняется и смотрит на меня. И ни с того ни с сего мягко говорит: — Ты любил его, так? Она не говорит имя, но в этом нет необходимости. Оно тут, невысказанное (неизреченное). Мы оба знаем, что она имеет в виду тебя. Я ощущаю, как сдавленное рыдание угрожает вырваться из моей груди, и в этот момент презираю себя донельзя. Медленно позволяю своей голове опуститься к рукам, мои плечи дрожат. — Все хорошо, Уилл, ш-ш, все хорошо, — говорит она (хотя это явно не так, о господи ). Но даже если она наполовину в таком ужасе, в каком должна быть по моим подозрениям, ее самообладания хватает на то, чтобы не показать этого. Это не утешает, но хоть что-то. Позже она помогает мне направить мои свинцовые руки в рукава куртки, дарит прощальные объятия и запихивает в такси. Стоит у дороги и смотрит мне вслед, ее алый плащ светится ярким пятном под уличным фонарем. Я откидываюсь на спинку сиденья и смотрю на дорогу и машины, с ревом проезжающие мимо нашей. Луна полная, и город залит ее бледным светом. Я знаю, что скоро сожаление и стыд накроют меня с головой, но прямо сейчас, в этот момент, мною властвует комфортное оцепенение. «Это еще не конец, — думаю я. Провожу пальцем по стеклу.  — Ты все еще где-то там. Ты ждешь. Я знаю, что ждешь».       Ты и я. Мы были неистово противостоящими антиподами: север и юг, лево и право (и неправильно). Ты — неудержимая сила, я — неподвижный объект. Мы были противоположностями, не так ли, притягиваемыми друг к другу природой и инстинктом. Как материя и антиматерия… противоположности притягиваются. «Материя» означает что-то имеющее значение, что-то немаловажное. Это означает, что все было не зря. «Материя на самом деле не существует, — сказал ты мне однажды, — этот концепт абсолютно противоречив, универсальная абстракция». Ну и пошел ты, пошел ты, потому что на этот раз ты ошибся. Потому что это что-то значит. Это важно — все то, что у нас было. Оно имеет значение, оно немаловажно. Оно существует, и все это было не зря.