The Shape of Me Will Always be You

      Этой ночью ты мне снишься. Я наблюдаю за тем, как ты рисуешь: твой карандаш танцует по бумаге в быстрых решительных жестах, каждая линия выводится с невероятной целеустремленностью. Я очарован твоими руками: они прекрасны, эти руки хирурга, музыканта или скульптора. Почему-то считается неправильным говорить, что у мужчины прекрасные руки, но у тебя они действительно такие. — Что ты рисуешь? — спрашиваю я. — Тебя. — Могу я посмотреть? Ты безмолвно передаешь мне рисунок. Фигура на нем выглядит дикой и безумной. С бумаги пристально смотрю я, забрызганный кровью; и я сразу понимаю, что этот вариант меня создан, чтобы смотреть с листа и видеть тебя, твою реальность, видеть то, что ты такое на самом деле под костюмом человека. Ты просидел несколько часов, тщательно обрабатывая рисунок, зная, что эти нарисованные карандашом глаза будут смотреть на тебя с жаждой резни и обожанием. Если ты был шепотом в моем коконе, то этот рисунок — несомненно, зловещей бабочкой, что наконец вырвалась наружу — чудовищно и неистово, и отпечаталась на твоем наброске. Яростно и гротескно прекрасно. — Это потрясающе, — говорю я. — Да? — ты заинтригован. — Я полагал, ты будешь встревожен. Я понимаю, что встревоженность была бы нормальной реакцией — правильной — но также понимаю, что у меня больше нет желания быть нормальным или правильным. Смотрю на тебя, размышляя об этом, и ничего не говорю. Внезапно — бесшумно — ты выбираешься из кресла и двигаешься в мою сторону. Пугает то, как быстро ты можешь передвигаться, если хочешь. Я поднимаюсь, пошатнувшись. Затем делаю несколько шагов назад, пока не натыкаюсь на стену, но ты по-прежнему наступаешь. Ты лишь слегка выше меня, но твое присутствие настолько ощутимо, что, кажется, ты заполняешь всю комнату. Теперь мы достаточно близко, чтобы прикоснуться. Я знаю, что могу сбежать, если действительно захочу этого — ударить тебя в пах, в живот — но хотя такие мысли посещают меня, я не собираюсь делать ничего из этого и даже не думаю пробовать. — Повернись, — говоришь ты. Твой голос мягкий и ласковый, и когда я повинуюсь, ты тихо выдыхаешь — так, что это почти похоже на шипение. — Хорошо. Теперь подними руки перед собой и обопрись о стену. — Ты собираешься причинить мне боль? — спрашиваю я. Хотя я спокоен, несмотря ни на что, будто меня это вообще не заботит. Почему я так спокоен? Не понимаю, но подозреваю, что ты знаешь ответ. Ты прижимаешься губами к моей шее, и я кожей чувствую твою улыбку. — Зависит от того, — произносишь, — хочешь ли ты, чтобы я это сделал. Ты тянешься к моим рукам, прижатым к стене, и оборачиваешь пальцы вокруг моих запястий. Твоя рука такая большая, что ты можешь обхватить их одновременно — твоя прекрасная рука хирурга/художника/палача. Вторая рука проделывает путь вниз к моему животу, и мое дыхание обрывается судорожным выдохом. — Такой чувствительный, — говоришь ты. Медленно скользишь одним длинным пальцем под пояс моих джинсов и небольшими кружочками массируешь мою левую бедренную кость. Я снова задыхаюсь, откидывая голову на твое плечо. — Ты такой отзывчивый, просто великолепно, — мурлычешь мне на ухо, нежно и пугающе. — А ведь мы еще даже не начали. — О Боже, — говорю я. — Нет, — насмешливо отвечаешь. — просто я. Все мое тело кричит от напряжения и желания, разрываемое противоречащими инстинктами: бороться/бежать/замереть/подчиниться. Ты собираешься удерживать меня на месте одной рукой и трахать у этой стены, и я знаю, что это действительно плохая идея и не то, что я должен делать (вообще) — и что я должен переживать из-за этого (очень), но пока я не обеспокоен. — Пожалуйста, — говорю я срывающимся голосом. — Пожалуйста… — Пожалуйста что, Уилл? О чем ты молишь? Я качаю головой. Не могу заставить себя ответить, не могу передать словами то, чего я хочу (в чем нуждаюсь) от тебя, что меня раздирают ненависть и любовь и желание. Нелогично, но мне кажется, что озвучивание этого станет тем самым определяющим моментом, который изменит все, что как только я произнесу это вслух, все мои силы и контроль будут переданы тебе. Гейм, сет и матч. — Скажи мне, — настаиваешь ты. — Я хочу услышать, как ты говоришь это.       Я просыпаюсь резко, и это ужасно, почти физически больно, словно когтистые руки вырывают меня из сна. Что за хрень происходит со мной? Я почти болезненно возбужден. Собираюсь в душ, чтобы позаботиться об этом, но события прошлой ночи с новой силой обрушиваются на меня, и я громко стону от весьма жуткой смеси похмелья, ужаса и абсолютного унижения. Шарю по прикроватной тумбочке, чтобы проверить телефон. Никаких звонков или сообщений. Это хороший знак или ужасный? Или/или. Ох блять. На несколько секунд меня охватывает ошеломление от происходящего ужаса. Слишком много всего, чтобы можно было размышлять об этом без кофе, так что я оборачиваюсь в плед, чтобы не замерзнуть, и плетусь в сторону кухни. Но сначала выглядываю из окна спальни на дорогу и сразу замечаю черную машину, припаркованную напротив. Там на переднем сиденье двое парней попивают кофе из стаканов навынос и поглядывают на дорогу — почти наверняка охрана от Джека. Он не терял времени, надо отдать ему должное. После дозы кофеина ощущаю себя чуть более готовым к решению незавидных задач по распутыванию различных проблем.       Проблема первая: похмелье. Я выискиваю таблетки «Берокка» и запиваю их кофе.       Проблема вторая: у меня был невероятно реалистичный эротический сон с твоим участием. Хотя в ретроспективе это, возможно, не столько проблема, сколько естественное (неизбежное) развитие, поэтому я не позволяю этой мысли слишком беспокоить меня. И хотя это не обычное явление, все равно такое происходит не впервые — и лишь доказывает, что мое подсознание гораздо честнее меня. Не то чтобы я не осознавал напряжения, вибрирующего между нами. Конечно же, осознавал — по меньшей мере, к концу. В свою очередь, я уверен, что ты это понял задолго до меня (как и все остальное, самодовольный ты ублюдок), хотя никогда не упоминал об этом. Почему не упоминал? Боялся реакции? Вряд ли — не могу представить, что тебя вообще заботят такие вещи. Более вероятно, что ты разыгрывал долгую партию. Или, может, тебя это вовсе не волновало. Полагаю, такое тоже возможно. Ты всегда казался выше того, что обычных людей доводит до белого каления. Помнится, когда кто-то доверял тебе свое любовное горе на одном из твоих званых обедов, ты просто смотрел на них на протяжении всего рассказа то со скукой, то весело и увлеченно: так выглядит ученый во время экспериментов с лабораторной крысой. Короче, блин — проблема решена. На чем я остановился?       Проблема третья: прямо сейчас меня несравненно больше беспокоит мое пьяное признание Алане. Как представлю все эти серьезные разговоры с ней, а они непременно будут, — мне уже заранее плохо. А что если она скажет Джеку? Я морщусь, нервно покусывая большой палец. Нет, она не сделает этого. Или да? Нет, вряд ли. Тебя здесь нет. Значит, нет необходимости говорить об этом. Это оскорбит меня, взбесит Джека (призрак безумно злого Джека сразу же всплывает в моей голове, и я быстро приказываю ему отвалить) и не приведет ни к чему конструктивному. Не приведет же? Конечно, Алана будет молчать. Дерьмо.       Проблема четвертая — самая сложная из всех актуальных. Безумный убийца с неистовой одержимостью/обидой на меня сбежал из-под стражи и может находиться где угодно. Масштаб этой проблемы столь огромен, что у меня даже нет слов на спор с самим собой. Какая-то поебень: у кого, блять, вообще бывают такие проблемы? (ну… у меня, очевидно). Прямо сейчас я отдаюсь на милость событий, и это полный пиздец, потому что кому как не мне знать, что события — так же, как и ты — не имеют пощады вообще. Это феерически ужасное осознание впечатляет меня настолько (не упоминая об озвучивании Собственной Цели в попытке мыслить конструктивно), что на этом моменте я говорю «иди нахуй» своему импровизированному сеансу по решению проблем, иду в душ и там дрочу — отчаянно, почти виновато, прислонившись спиной к прохладному кафелю. Это занимает не много времени, и я кончаю так сильно, что почти отключаюсь. Позже, когда сушу полотенцем волосы, мысли возвращаются к этому сну. Если уж начистоту, мое подсознание понимает гораздо больше, чем я сам, потому что в глубине души под гнетом всех здравых сомнений я точно знаю, что будь эта сцена реальной, я бы умолял тебя, не задумываясь.

*****

      Спустя два дня по-прежнему ничего не происходит, и призрак Мэттью Брауна продолжает нависать над всем, но решения так и нет. Я становлюсь нестерпимо дерганым, нахожусь в постоянном беспокойстве, не перестаю оглядываться через плечо. Это напоминает мне игру, в которую я играл в детстве, называлась она «Сколько времени, мистер Волк?» Один игрок стоял, отвернувшись, а остальные дети скучивались за ним в стаю и делали шаги в его сторону. Первый игрок часто оборачивался, и тот, кто в этот момент находился в движении, выходил из игры. Но в конце концов с ужасной неизбежностью и воплем удовлетворения чья-то рука хлопала по плечу первого игрока, и он никогда не знал, что она приближается, не успевал заметить это вовремя. Я всегда ненавидел эту чертову игру. С того самого звонка Джека я играл в мистера Волка с Мэттью Брауном. Вспоминаю твои слова снова и снова: Такие смелые мальчики, как он, не боятся волков. Но в глубине души я знаю, что это неверно, потому что я боюсь. Боюсь.

*****

      Майкл снова звонит мне следующим вечером, и я замечаю, что мои раздраженные вздохи становятся (слегка) сдержаннее с каждым разом. Может, Алана была права — действительно очень приятно иметь друга. «Не дай бог еще подружимся», — однажды сказал ты мне. «Я не нахожу вас интересным», — ответил я. Ты просто посмотрел на меня задумчиво, выждал время и с легким блеском в глазах сказал: «Найдете». — Как поживаешь? — спрашивает Майкл, когда я поднимаю трубку. — Я был обеспокоен. Алана рассказала мне об этом Брауне — ужасная история. Я не могу удержаться от смеха – какая изумительная недосказанность. — Да, это полное дерьмо, — отвечаю. Задумываюсь, рассказала ли Алана ему что-нибудь еще, но быстро отвергаю эту параноидальную мысль. — Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе? — Спасибо, но нет. Сейчас я предпочту остаться один, — пожимаю плечами, хотя он не увидит этого. — Ну, знаешь, как это — задраить люки. (Морщусь, когда слышу сам себя: словно говорит старый придурок в жилете, размахивающий дробовиком). Тем не менее теперь я достаточно хорошо знаком с его тактикой, чтобы предвидеть вежливое возражение и то, что он напросится приехать ко мне. Он никогда не принимает «нет» за ответ. В какой-то момент (возможно, не столь отдаленный) эта вежливая настойчивость перейдет во властную и раздражающую, но сейчас есть что-то неуловимо успокаивающее в его желании видеть меня. Словно я небезнадежен. Майкл прибывает через час с бутылкой вина и вкусно пахнущей едой в ряде аккуратных коробочек навынос. Он явно опешил от состояния моей квартиры, и меня согревает то, что он достаточно правдив, чтобы не выдать серию лживых банальностей по поводу этого дерьмового места. Он бродит вокруг, пока я ищу достаточно чистые тарелки и столовые приборы и воспринимаю все это его глазами и ушами: сирены, воющие за окном, крики с улицы, сломанные фонари и протекающие трубы, общая атмосфера нищеты и безысходности, которая накрывает все, словно слой пыли. Он возвращается и передвигает стул к засаленному композитному столу. — Не то, что я ожидал, — говорит осторожно. — Да, полагаю, что нет, — отвечаю, хотя я несколько заинтригован: чего же именно он ожидал. — Так что тебя прибило именно к этому берегу? — спрашивает он. — Не могу избавиться от ощущения, что ты здесь скорее по выбору, чем по необходимости. Я удивлен – такой остроты восприятия я не предвидел. — Я хотел залечь на дно, — говорю наконец, что звучит почти (хотя не так ужасно) как «задраить люки», сказанное мною ранее. Возможно, мне следует просто смириться с неизбежным и основать секту Судного дня. Я мог бы назвать ее Конечной Станцией Грэма… Нет, не надо, это звучит дерьмово. — Уилл? — говорит Майкл. — Ты не слушаешь меня. О боже, он раздражен (я знал, что мое неисправимое витание в облаках в конце концов выведет его из себя). — Извини, — говорю. — Я просто… — думал о том, как назвать свою секту Судного дня. — Эм, я просто… думал. — Я спрашивал, решил ли ты вести затворнический образ жизни, потому что тебе нужно было затаиться на некоторое время? — Да, что-то вроде того, — это должно увести разговор в сторону, но произнося это, осознаю, что так оно и есть. — Это хорошо, — говорит он (хорошо? Определенно, нет). — Потому что если бы это был вопрос денег… О черт, нет. Не думает же он, что может приехать сюда как пресловутый белый рыцарь, размахивающий чековыми книжками? Или да? Он думает, что может купить меня? — Это не вопрос денег, — твердо отвечаю. От того, что он вообще намекает на это, хотя и чинно, мне становится некомфортно. — Прости, Уилл, — говорит он. — Должно быть, это прозвучало покровительственно. Я просто имел в виду, что я… ну, я финансово благополучен, так скажем, и всегда был бы очень счастлив помочь другу, который нуждается в этом. В очередной раз его реакция заставляет меня передумать, и я размышляю, не занял ли я излишне оборонительную и грубую позицию перед добрым человеком, который просто хочет попытаться сделать мою паршивую жизнь чуть менее несчастной (и финансово благополучной тоже). Все еще не могу заставить себя извиниться, но улыбаюсь и говорю, что все в порядке (так и есть… вроде). После еды — она настолько сочная и аппетитная, что назвать это едой навынос было бы оскорблением — мы наливаем остатки вина и я предлагаю включить музыку, но потом вспоминаю, что у меня больше нет CD-проигрывателя. Вместо этого мы сидим на креслах (Боже, мне нужен диван для таких моментов. Почему у меня нет дивана?), но если ему и причиняет страдания нахождение в моей спартанской каморке, он больше не показывает этого. Я рассказываю ему о некоторых делах, над которыми работал на протяжении многих лет, тщательно отбирая их и редактируя в ходе рассказа (на самом деле вся моя работа четко разделена пополам — до тебя и после тебя, и о более поздних делах я не упоминаю вообще). Он проявляет интерес и задает умные вопросы, и я думаю о том, как приятно наконец иметь реальную аудиторию после всех этих ночей декламации в пустоту. Несколько раз он позволяет своему взгляду задержаться на моих губах, и я знаю, что он хочет поцеловать меня. Поспешно отвожу глаза, делая вид, что я не заметил. Меня начинают терзать смутные угрызения совести перед Майклом. Пытаюсь избавиться от них, и иногда успешно, но они неизменно возвращаются, ноющие и раздражающие, как что-то застрявшее в зубах. Я знаю, что было бы правильным быть с ним откровенным и дать ясно понять, что я не могу дать ему то, чего он хочет. Но всякий раз при размышлении об этом я отступаю. Потому что если ты скажешь, что не собираешься трахаться с ним, шипит мой внутренний голос, ему станет скучно, он уйдет и ты снова останешься один. Я не могу решить, что хуже — тот факт, что я готов использовать очень хорошего человека, который заслуживает лучшего, или что я стал настолько жалким и отчаянно одиноким, что готов опуститься до того, чтобы цепляться и нуждаться в ком-то, кого в прошлой жизни изо всех сил избегал бы. Однажды я даже подумывал сдаться. Помню, как читал совет королевы Виктории, который она дала своей дочери: «лежи и думай об Англии»*. Я мог бы лежать и думать о Балтиморе (или ФБР, или Монументе Вашингтона, или, более вероятно, о тебе). Может, это было бы не так уж плохо — у меня не было секса годами, я мог бы даже насладиться этим. Но даже представляя это, я знаю, что нет абсолютно никакого шанса, что я когда-либо пойду на это. Потому что единственный мужчина, которого я могу представить с собой в постели — это ты, и на данном этапе я больше даже не пытаюсь отрицать это перед самим собой.

*****

Неделя после побега Мэттью Брауна и отсутствие каких-либо вестей от него изводят меня до такой степени, что я наконец сдаюсь и иду к Джеку. Точно знаю, что он ничего не слышал — иначе уже сказал бы — но просто сидеть и ждать становится невтерпеж, и мне нужно сделать хоть что-то. Джек не кажется удивленным при моем виде, хотя меня не приглашали. Он посылает одного из своих приспешников за кофе для нас, затем жестом показывает мне сесть в кресло. — Как дела? — спрашивает. Пожимаю плечами. — Очень хорошо, учитывая обстоятельства. Спасибо, кстати, что прислал парней следить за моей квартирой. Приятно знать, что они рядом. — Не за что. Будем надеяться, что это ненужная предосторожность. — Ага, — я немного жду, затем осторожно добавляю: — Думаю, ты ничего не слышал от Аланы, так? — пытаюсь придать голосу беззаботность и небрежность, но промахиваюсь на милю. Даже в собственных глазах я выгляжу нервным параноиком, кусая нижнюю губу и отказываясь смотреть на него. Джек поначалу удивлен, потом смотрит с легким подозрением (естественно — я ведь практически преподнес ему повод в подарочной упаковке). — Почему я должен что-то услышать от Аланы? Что-то случилось? — Долгая история, — отвечаю я (господи, это звучит еще хуже). А затем: — Все в порядке, нет причин беспокоиться, — (и теперь все становится таким загадочным, что я не смогу винить Джека, если он просто позвонит ей прямо сейчас: «Алана, — скажет он. — У меня тут Уилл ведет себя как таинственный изворотливый придурок. Скажи-ка мне, какого черта происходит?). Иногда я такой эпичный идиот. Конечно же, Алана не выдала бы меня Джеку. Святые Покровители Чепухи вмешиваются и снабжают меня идеей в последний момент, так что я добавляю: — Она была со мной, когда ты звонил тем вечером, и забеспокоилась. Я подумал, может она контактировала с тобой — я сам был напуган и не мог поддержать ее. Вытягиваю руки в жесте «ты ведь знаешь, каково это», чтобы он решил, что моя скрытность вызвана смущением от того, что я потерял самообладание и оставил бедную Алану на произвол судьбы. И вдруг понимаю, что эта версия событий включает в себя неожиданную долю правды. Джек кивает, более удовлетворенный теперь, когда получил понятное ему объяснение. — Честно говоря, я не смог бы сказать ей ничего, что она хотела бы услышать, — произносит он. — Нет никаких новостей и продвижения. Сукин сын может быть где угодно. Что-то в его тоне предупреждает меня, что я точно знаю, куда сейчас повернет разговор, и конечно же, Джек начинает говорить о тебе — ничего удивительного, ведь ты тоже сукин сын (который может быть где угодно). — Слабо верится, что они оба бегают рядом, — говорит он, и мне интересно, беспокоится ли он о том, как это может повлиять на его работу — два маньяка в бегах на его территории. — Да, — вяло соглашаюсь. Ну, так и есть, правда же — невероятно. Я не могу предоставить ему никакого утешения. Осторожно добавляю: — Разве ты не думал, что он мертв? — Я ничего не могу предполагать, — немного напыщенно отвечает Джек. — Мы не знаем, что он мертв; мы не знаем, что он не мертв. — Видимо, — другими словами, Джек, ты не знаешь ровным счетом нихера. — Я был довольно груб с тобой в больнице, да? — добавляет он после паузы. Это риторический вопрос. Он знает, что был груб, ему не нужно мое подтверждение. Но я все равно уже киваю. — Но ты понимаешь, почему? — Да, понимаю, — отвечаю. И я понимаю. И надеюсь, что если легко соглашусь, он поменяет тему, но, конечно же, этого не происходит. — Прежде чем все это началось, я пришел к тебе, и ты сказал мне в лицо, что хотел уехать вместе с ним. Ты мог соврать, мог ничего не сказать, но сказал. Боже, это невыносимо. Поднимаю руку, чтобы снять очки, но тут же понимаю, что уже снял. — Я знаю, — весь мой ответ. — А теперь? — Теперь что? — Ты бы по-прежнему уехал? Я гляжу на него, тупо моргая. Хочу спросить «уехал бы куда?», чтобы увиливать чуть дольше, но нет смысла злить его больше необходимого. — Конечно, нет, — убедительно отвечаю. Что еще я могу сказать?