9.
24 сентября 2017 г., 13:57
Мне все чаще кажется, что твой голос в моей голове становится более заметным и убедительным, чем мой собственный. Порой это беспокоит: значит, я никуда не смогу деться от тебя, раз даже мой собственный мозг небезопасен и вероломен (наверняка так и есть — я всегда проигрываю споры с тобой в своей голове). Но в остальное время мне это нравится, потому что означает, что я могу взять тебя с собой куда угодно, и одиночество уже не так терзает меня. В такие дни твои сила и магнетизм кажутся заразными, и я использую тебя в качестве брони. Ты в моей голове — причудливый абсурдный секрет, который усиливает и поддерживает меня. Тот факт, что мои мысли словно подернуты дымкой, покрыты философским воском и отвергают мораль, становится волнующей загадкой, которую никто не может понять или отнять.
По сути я знаю, что все это, вместе взятое, наверняка не может закончиться хорошо, но пытаюсь не беспокоиться о будущем так сильно. Какой в этом смысл? Вспоминаю старую пословицу, которую моя учительница математики в старшей школе цитировала, когда мы жаловались на тестовые баллы и поступление в колледж: «Жизнь так коротка, беспокойство — пустая трата времени, ведь сегодня по дороге домой вас может сбить автобус». Хотя, конечно, концовки, которые я себе представляю, гораздо красочнее и ужаснее, чем вариант умереть под колесами автобуса-негодяя, а также более вероятны. С высоты прожитых лет могу сказать, что это был реально хреновый совет. Пытаюсь вспомнить, что произошло с этой учительницей, но не удается. Мне нравится думать, что ее сбил автобус (наполненный учениками, провалившими тест по математике), но я догадываюсь, что такой ироничный исход слишком далек от правды.
«Будь осторожен с желаниями». Еще одна цитата. Кто повторял это? Вероятно, мой отец — в этих словах как раз достаточно меланхоличного пессимизма в его стиле.
«Будь осторожен с желаниями, сынок, они могут сбыться». Я не осторожен со своими желаниями (собственно, нет никакой гарантии, что что-то сбудется), и на это мне тоже плевать. В моих желаниях впечатляющее отсутствие осторожности, и мне похрен.
Что сказал ты? «Я думаю, что то, что вы видите и усваиваете, затрагивает все ваше сознание. Ваши принципы и добропорядочность потрясены вашими ассоциациями, ваши видения ужасают их».
Если ты вернешься — если — я разберусь со всем этим безумием и всеми вопросами, и бессмысленными убийствами, которые явятся с тобой. Я разберусь с этим, я знаю. Но сначала мне нужно, чтобы ты вернулся.
*****
Убийства эскортников раскрыты, и вопреки прогнозам Зеллера это дело рук не религиозного фанатика и не борца-моралиста, а печального дряблого мужчины средних лет, который убивал мужчин из эскорта просто потому, что они были уязвимы и к ним было легко получить доступ (именно это я и говорил Джеку, и я с трудом заставляю себя не расхаживать вокруг, напоминая об этом каждому, пока они все качают головами и говорят «ну, я не думал, что так выйдет»). Он сидит в комнате для допросов, опираясь на стол потными руками, и вполголоса рыдает в салфетки. — Я не хотел этого делать, — продолжает говорить. Моргает, слезно и умоляюще глядя на меня через толстые стекла своих очков. — Я просто хотел, чтобы они оставались со мной, но они не делали этого. Не оставались, и я злился, но никогда не хотел такого. — Похоже, его линия защиты будет «это не моя вина, Ваша Честь, они со мной поступали подло», — говорит Сандерсон Прайсу, затем поворачивается ко мне и слегка (неохотно) кивает. — Хорошая работа, Грэм. Ты расколол его. — До чего же мерзкий ублюдок, — с отвращением говорит Зеллер. Зеллер прав — так и есть — но несмотря на их презрение к его крокодиловым слезам и вопиющей несостоятельности – в жизни, в отношениях, в убийствах, во всем, я по-прежнему вижу обычную жалкую трагедию одинокого человека, чьи грусть и ярость обернулись жестоким, бессмысленным и бесцельным насилием: жизни всех его жертв были неприкосновенны и привлекательны, и он лишил их этого, и тогда они стали одинаково бесполезны и несущественны. Физически, эмоционально и интеллектуально было бы невозможно найти кого-то более отличающегося от тебя, чем этот мужчина. Но все же, все же… Я знаю, что ты тоже был одинок. Ты тоже хотел кого-то, кто остался бы с тобой, кто мог бы понять и оценить тебя. Кто-то вроде меня. В твоих глазах были слезы, когда ты ранил меня. Они не были пролиты, но они определенно там были. Ты думал, я останусь с тобой, но я подвел тебя. Ты чувствовал себя преданным мной, я знаю, но кроме этого ты ощущал нечто большее: боль. Ты был ранен. Ты хотел, чтобы я остался с тобой, а я не сделал этого. Не могу понять, размышляю ли я в таком духе о твоей уязвимости, чтобы почувствовать себя лучше или хуже, так что в конце концов покидаю здание, чтобы найти ближайший бар и надраться до блаженного забвения, чтобы больше не думать об этом. Звонят Алана и Майкл, и я ощущаю извращенное удовлетворение от сброса их вызовов.*****
Через несколько дней получаю типично немногословное сообщение от Джека: «Нам нужно срочно поговорить. Не могу сейчас звонить — заходи в мой офис, как только получишь сообщение. Ответь текстом». Покорно набираю ответ и задумываюсь над тем, чего он хочет. В своих посланиях он всегда стремится приказывать и нагонять ужас, так что за эти годы я потерял способность различать, где истинное бедствие, а где он просто топает ногами для профилактики. Тот факт, что он не позвонил, заставляет меня предполагать последнее, хотя учитывая все произошедшее за последнее время, вероятно, лучше быть осмотрительным и в любом случае ехать (честно говоря, у меня нет дел получше). Моя машина в гараже, так что я сажусь на поезд, а последние мили провожу в метро. В машине жарко и пыльно, а этот шумный металл и мерцающие фары так треплют мои нервы, что я к этому никогда не привыкну. На следующей станции заходит человек и садится напротив, и я с острым уколом боли замечаю, что он немного похож на тебя. Не сильно, так — недостаточно, чтобы вас можно было перепутать — но сходство определенно есть в выдающихся скулах и изгибе верхней губы, и я пялюсь на него. Он понимает это через пару остановок и бросает на меня взгляд, полный тревожного раздражения, но я не могу перестать смотреть. Все жду, что он захочет разобраться со мной (возможно, ударит — не то чтобы я этого не заслуживаю), но нет. В конце концов он просто устраивает шоу: суетливо открывает свою газету и поднимает ее, чтобы прикрыть лицо, но иногда исподтишка выглядывает из-за края газеты, чтобы увидеть, смотрю ли я еще (да). Нервный румянец начинает распространяться на выступах его высоких скул, и я знаю, что я полный мудак, но не могу заставить себя отвести взгляд. На следующей станции он резко поднимается и выходит из вагона, и я задумываюсь, действительно ли это его остановка или я напугал его так сильно, что он вышел раньше положенного. Он оставил у сиденья свой зонт, и я не знаю, стоит ли мне погнаться за ним с этим зонтом, но в конечном счете решаю, что на сегодня достаточно замучил бедолагу, и что вид меня, следующего за ним по платформе с длинным предметом в руках, вероятно, прикончит его. Странно думать, что теперь я стал частью его дня, что, вероятно, сегодня он придет домой и расскажет об этом своей жене, приукрасив это деталями, как обычно делают все: «Дорогая, сегодня утром со мной произошла очень странная вещь. Я был в метро, и какой-то парень жуткого вида попросту не мог оторвать от меня глаз, это было ужасно. Он мог бы пырнуть меня ножом — выглядел достаточно безумным для этого — так что я вышел раньше своей остановки и опоздал на встречу…» Это заставляет меня задуматься о множестве версий тебя, которые существовали в рассказах других людей на протяжении многих лет — мое мнение о тебе, Джека, Аланы, Чилтона. Грандиозная смесь отличительных черт, ни одна из этих версий не охватывала всё полностью. Интересно, о чем бы они говорили, если бы собрались все вместе — все эти версии тебя — узнали бы они друг друга, если бы встретились на улице? Когда я наконец приезжаю, офис Джека пустует. Стою около него какое-то время, бесцельно переступая с ноги на ногу и подавляя стремление пнуть дверь (я очень близок к этому, и единственная мысль, которая меня останавливает, это то, что Сандерсон/Эндрюс увидят видео с камер наблюдения позже и надорвут задницы от смеха). В конце концов мне становится скучно, и я направляюсь в лабораторию. Там Прайс тщательно сортирует свою почту на мелкие стопки. — Привет, Уилл, — говорит он при виде меня. — Что привело тебя сюда? — Джек попросил меня прийти, но его нет в кабинете. (Козел. Вероятно, он делает это намеренно — я не удивлюсь, если он был там все это время, слушал мои шарканье и вздохи за дверью). Прайс просто кивает, не обращая на это внимания. — Наверное, ты не знаешь, чего он хочет? — спрашиваю. Прайс пожимает плечами. — Понятия не имею, я все утро был в суде. Сам только что пришел, — он показывает на свое пальто, которое еще не успел снять, и я киваю в ответ — вероятно, я должен был догадаться. — Подожди здесь, если хочешь, — добавляет он. — Кофе? — Спасибо, это было бы великолепно. — Ну, ты знаешь, где кухня, — он играет бровями, очевидно довольный тем, что его уловка сработала. — Мне тоже сделай, раз уж ты здесь. Я смеюсь и закатываю глаза, но не возражаю. Мне вообще нравится, что он относится ко мне, как к одному из своих ребят. Когда я возвращаюсь, все еще нет признаков Джека, так что я ставлю кофе на стол Прайса и получаю ворчливую благодарность. Плюхаюсь на ближайший стул со своим мобильником и начинаю прокручивать комменты на TattleCrime (в которых нет ничего интересного — конечно), пытаясь не слишком громко вздыхать от скуки. Прайс поднимает глаза на меня. — На столе сегодняшняя газета, если хочешь, — говорит он. Я иду за ней, потому что даже неизменный перечень увечий, сумасбродных поступков и ханжеские замечания журналистов предпочтительнее поиска несуществующих комментариев на TattleCrime и ощущения, что отсутствие их равносильно гигантскому посланию «Нахуй тебя, Уилл!» Когда я хватаю экземпляр газеты (уже смешанной с остальной хренью на столе Прайса), стопка бумаг чуть смещается, и мой взгляд ловит глянцевый блеск фотографий. На верхней Алана размахивает бокалом вина и улыбается на камеру, склонив голову набок, и я на заднем плане смутно видно Зеллера и меня. Когда это было? Не помню. На втором снимке Джек с неловкой, тщательно отрепетированной специально для фото улыбкой, шляпа Санты на его голове сползла набок и выглядит крайне неуместно (хотя все равно чуть лучше, чем та его чертовски ужасная федора). Значит, Рождество. Когда это я ходил на рождественскую вечеринку с ними? Может, в энцефалитную эру, когда я не имел ни малейшего понятия, что делал 90 процентов времени. Ничто иное, кроме воспаленного мозга, не заставило бы меня пойти на офисную вечеринки. — Эй! Не возражаешь, если я гляну? — спрашиваю Прайса. Он бросает рассеянный взгляд, чтобы понять, о чем я говорю. — А, это, — говорит. — Да, конечно. Они довольно старые. Зеллер принял совет Сандерсона слишком близко к сердцу и хочет фото для своего профиля на сайте знакомств — он решил, что не помешает выглядеть помоложе. Фыркаю от смеха (хотя надо отдать должное Зеллеру за активность — интернет-знакомства, вероятно, социально конструктивная вещь, которой я должен заняться… хотя нет, нахер это) и возвращаюсь к своему стулу, чтобы спокойно листать фотографии. На следующей Беверли, и мое сердце болезненно сжимается. Она выглядит такой счастливой, ее лицо слегка блестит от освещения, красивые темные волосы падают на плечи. Я не узнаю людей на следующих нескольких фото: блондинка с яркой розовой помадой, парень с выдающимися зубами и слегка маниакальным выражением лица (и в реально отвратительном рождественском свитере: олени с помпонами в качестве носов), его рука неуклюже висит на плече поразительно привлекательной девушки, в чьи дреды вплетены яркие цветные бусины. Лабораторные специалисты, скорее всего, или студенты-выпускники, давно нашедшие место получше (…если только ты не убил их за грубость или некомпетентность. Стоп — ты убил их? Нет, конечно же, нет). Снова Джек, уже не щеголяющий шляпой Санты, но с гирляндой голубой мишуры, неумело намотанной на шее, как боа из перьев. У меня такое впечатление, что все люди с фото не на своих местах по сравнению с нынешним положением; словно они бегут от прошлого. От следующего снимка все мое тело содрогается, потому что на нем ты и я. Вряд ли я ранее видел нашу совместную фотографию, помимо тех, из новостей, состоявших из разных комбинаций наших снимков из криминальных досье. Никто из нас не смотрит на камеру. Я смотрю на что-то вне кадра со слабой улыбкой на лице, а ты смотришь на меня. Мы сидим за столом, заваленным различными последствиями кутежа: одноразовые тарелки и пустые бутылки, ненужная камера, внутренности взорвавшегося праздничного конфетти (Господи. Спорим, тебе понравилось). Мои волосы падают на глаза, и по моим меркам (разумеется, невысоким) я совершенно расслаблен — две верхние пуговицы рубашки расстегнуты, и нет обычного тревожного сжатия плеч. Ты выглядишь крайне обособленно от окружения, словно возвышаешься над ним, твои длинные пальцы переплетены на коленях. Я поражен тем, как молодо выгляжу, хотя фото не может быть настолько старым. Очевидно, последние несколько лет меня засушили. Почему я ничего не помню? — Уилл! — говорит Прайс. Он стоит рядом со мной, и я понятия не имею, как давно он тут пытается привлечь мое внимание. Он вытягивает шею, чтобы увидеть, что я разглядываю, и немного кривится, когда понимает. — Черт, прости. Я совсем забыл, что это там было. — Нет, все нормально, — отвечаю я и совершаю ложный маневр, тасуя фото, а когда он отворачивается, вытягиваю наш снимок и запихиваю его в карман. — Джек только что написал мне, — произносит Прайс, — он уже идет сюда. Говорит, тебе стоит подождать. Я проверяю телефон, и конечно, там два пропущенных от Джека. — Уилл! — гремит он, когда наконец является. — Где тебя черти носили? Это так типично для него — будто не я сидел здесь уже больше получаса в ожидании. — Я был здесь, — раздражаюсь я. — Пошел сначала в твой кабинет — твой пустой кабинет — и понятия не имел, куда ты делся. — Надо было подождать. — Ты должен был сказать мне, как долго я должен ждать. Прайс переводит взгляд с одного из нас на другого, словно на теннисном матче. — Прекрати, — Джек шагает ко мне и размахивает пальцем, как заряженным пистолетом. — У меня нет времени на тебя и твое поведение. Поднимаю бровь (пришел к пониманию, что этот язвительный жест я перенял от тебя) и нагло вытягиваю ноги перед собой, отказываясь прерывать зрительный контакт. Джек делает вдох, явно пытаясь успокоиться. Его лицо искажено тревогой, и меня посещает легкий приступ боли от беспокойства. — Ладно, — говорит Джек, — прости. Начнем еще раз. Слушай, Уилл… кое-что случилось, и мне нужно, чтобы ты оставался спокойным. Приступ боли становится вспышкой, пламя эмоций мерцает и проносится по всему моему телу, и я сразу думаю о тебе. О Боже, он собирается сказать, что они поймали тебя. Или хуже — что они нашли тебя, нашли твое тело, прекрасное, безрассудное и безжизненное. Две версии меня одновременно проносятся в моем разуме: я приближаюсь к твоей камере (иду к тебе с показной уверенностью, которой на самом деле не ощущаю) и я на твоих похоронах (чопорно-официальный в костюме напрокат, опустошенный болью, но кричащий внутри). Все настолько реально, что на мгновение я чувствую запах тюремной дезинфекции, вижу восковые лилии, чахнущие на верхней части гроба. — Этим утром мы получили посылку, — говорит Джек. Я тупо смотрю на то, как открываются и закрываются его губы. Посылку? — Она была отправлена два дня назад из окрестностей Балтимора, — тяжело продолжает Джек, — и содержала это письмо, — он машет пакетиком для улик, закрытым на молнию, с чем-то белым внутри. — Также там был незапечатанный конверт. В конверте был значок. Господи, пакетик раскачивается в его руке. Мне хочется вскричать: «Блять, что?» — Мы опознали значок 20 минут назад, и нет сомнений, что он принадлежит одному из офицеров, который был атакован Мэттью Брауном при побеге. Уилл, это от него. От Брауна. Мой желудок переворачивается, но лицо не выражает эмоций, и я протягиваю руку за этим пакетиком. Джек молчит, затем колеблется и гладит меня по плечу. Письмо на обычной бумаге формата А4, каждая буква тщательно отчеканена угловатым почерком красными чернилами, и я смотрю и смотрю на это послание и постигаю ужасный смысл, вплетенный в каждую четко выведенную букву: «СКАЖИТЕ УИЛЛУ ГРЭМУ, ЧТО МЫ С НИМ СКОРО ВСТРЕТИМСЯ».
