The Shape of Me Will Always be You

      Я вообще не желаю открывать глаза, потому что знаю, что увижу нечто жуткое и как только я очнусь, больше не будет отсрочек: какой бы кошмар меня ни ожидал, он начнется. Но тело просит движения, возвращая меня в сознание, и нет сомнений, что это слепое блуждание в темноте скоро станет нестерпимым. Я упираюсь в спинку кровати, руки на коленях, ноги вытянуты. Полностью одет, но от одежды зудит тело и ограничиваются движения, как если бы она была слишком мала мне. Задняя часть рубашки влажная и прилипает к телу из-за пота. Когда я наконец открываю один глаз, то сразу вижу Майкла, стоящего прямо передо мной и покручивающего бокал с напитком, похожим на бренди. — Спящая Красавица, — говорит он и поднимает бокал в моем направлении, словно это безумный тост. — Добро пожаловать обратно. Пытаюсь заговорить, но мне лишь удается выдать какой-то шумный звук. Желудок скручивается от страха. Что, черт возьми, он сделал? — Хлороформ, — с сожалением произносит он (значит, я сказал это вслух?). — Приношу свои извинения, это немного грубо, ведь я был уверен, что ты согласишься, но иногда старые способы — самые быстрые, а также сохраняют определенный винтажный шарм. Блять, о чем это он? Мою голову словно сдавливают тиски, отвращение пленкой выстилается под ребрами. Бусинки пота стекают по лицу, и я неуклюже пытаюсь стереть их, прежде чем понимаю, что я в наручниках. Все это лишено какого-либо смысла, и я смотрю на свои руки в замешательстве, словно это чужеродные штуки, не принадлежащие мне. Майкл наблюдает за моей слабой борьбой с явным весельем. — Если ты испытываешь тошноту, — говорит он, — у кровати стоит ведро. Мысль о том, чтобы блевать перед ним, кажется невыносимо унизительной. Но какая вообще разница в такой ужасной ситуации? Это неважно, почему меня это так волнует? О Боже. Глубоко вдыхаю несколько раз, пытаясь побороть панику и контролировать себя с помощью способа, которому ты меня когда-то научил. Меня зовут Уилл Грэм, я в Балтиморе, сейчас около полуночи. Я собираюсь выбраться отсюда (я выберусь), и для того, чтобы сделать это, я должен быть в состоянии думать. Стараюсь успокоиться, осмотреться. Найди выход, мысленно повторяю, оцени обстановку. Фоном играет какая-то мягкая классическая музыка, а в камине у края кровати мерцает огонь. Интерьер комнаты выполнен в темных, насыщенных тонах, выглядит дорогим и роскошным: позолоченные рамы, алые шторы и продуманная репродукция «Поцелуя»* Родена на постаменте у камина. И свечи тоже — господи. Это гротескная пародия на соблазнение. У него было время устроить все таким образом, он уверен, что его не побеспокоят. Делаю вывод, что мы, должно быть, у него дома. Это открытие, хотя и, безусловно, простейшее, пока придает мне слабый всплеск уверенности. Я могу думать, могу находить рациональные объяснения. Если я все еще способен на это, то смогу выбраться. Он осторожно садится рядом со мной на край кровати и проводит рукой по моим волосам, я дергаю головой, и он раздраженно щелкает языком: — Не надо так, Уилл. — Чего ты ждешь? — пытаюсь шипеть, но мой рот распух и влажен из-за хлороформа, слова падают друг за другом искаженные и спутанные. — Ты действительно испытываешь мое терпение, — продолжает Майкл, как если бы я ничего не говорил. — Этот твой румянец, твое застенчивое девичье поведение поначалу были невероятно очаровательными, я признаю это, но такие вещи чрезвычайно быстро утомляют, — судя по его голосу, неподдельно обижен. Начинает снова гладить мои волосы, но на этот раз я стискиваю зубы и позволяю ему. Пусть думает, что я подчиняюсь — если я не буду бороться, он зеркально отразит мое поведение и тоже неосознанно расслабится, а если расслабится, то потеряет бдительность. К шести часам этого утра, я молча клянусь ему, ты будешь в гребаном мешке для трупов. — В самом деле, Уилл, — продолжает он диалог, как чертов психопат, коим и является, — ты ужасно динамил меня. Как долго, по-твоему, я должен был терпеть? Ты подставлялся Ганнибалу Лектеру, и после этого полагаешь, что можешь отвергать меня? Дергаюсь при этом, и он, должно быть, замечает шок на моем лице, потому что начинает смеяться. — О да, конечно. Ты думал, я не знал о нем? — Я не… мы никогда… Он только улыбается и тыкает в мою щеку указательным пальцем, каждое слово сопровождая таким мелким злобным тычком: — Я. Не. Верю. Тебе. Ничего не говорю. Не собираюсь обсуждать тебя с ним. — Я знаю ужасно много о тебе, Уилл, — продолжает он, сузив глаза. — Больше, гораздо больше, чем ты думаешь. Я ждал этого довольно долго. Я терпеливый человек, но, боюсь, я не особо привык к тому, что мне отказывают в том, чего именно я хочу. Знаешь ли ты, как расстраивает, когда кто-то не ведет себя так, как ты ожидаешь, так, как должен? Конечно, знаешь, — отвечает сам себе он, не дожидаясь моей реакции, — ты сам очень своеволен**, не так ли? Свое-волен, — он ухмыляется, как если бы это была самая охренительно смешная шутка, когда-либо сказанная кем-то. Забудь про 6 утра, думаю я, отменяя свое предыдущее обещание, — не позднее пяти. — Я ценю контроль и власть во всем, — спокойно добавляет Майкл. Его голос абсолютно спокоен: так мы могли бы сидеть в баре, потягивая пиво — двое парней отдыхают. — Признаю, что испытывать это на тебе – весьма привлекательная идея. Видя, однако, что ты отказываешься… тогда мне просто приходится брать, что я хочу. Едва ли ты можешь утверждать, что я не давал тебе возможности согласиться по доброй воле. Я чувствую крик, бурлящий во рту, дикий и убийственный, и мне требуются последние кусочки самоконтроля, чтобы проглотить его. Если я сейчас начну кричать, то, боюсь, не смогу остановиться. Как я мог не видеть этого в нем? Господи, как я мог не знать. — Мой дорогой Уилл, — говорит он. — Ты выглядишь жутко взволнованным. Теперь будь хорошим мальчиком и слушай меня, а я расскажу тебе, что произойдет. Ты останешься сегодня здесь в качестве моего гостя. На протяжении этого времени я собираюсь использовать твое прекрасное тело — неоднократно — и даже если ты на самом деле не заслуживаешь этого, я буду очень добр к тебе и позабочусь о том, чтобы и тебе понравилось. Завтра утром на всей моей кровати будет очень много ДНК-доказательств твоего удовольствия. Ты знаешь о мужской физиологии так же много, как я, я уверен, и, следовательно, по этой причине ты понимаешь, что я могу привести тебя к оргазму, хочешь ты того или нет. После этого ты оденешься, пойдешь домой и никому не расскажешь о том, что здесь произошло. А если ты сделаешь это, то я выражу свою глубочайшее сожаление в полиции по поводу того, что ты так ужасно лжешь, и докажу, что мы встречаемся некоторое время и ты пришел сюда по своему собственному желанию. Скажу, что у нас был секс по согласию и что ты попросил меня надеть на тебя наручники. Предоставлю судебно-медицинские доказательства твоего исключительного удовольствия, чтобы указать на то, что в те моменты у тебя не было претензий. Даже могу намекнуть, что ты уже угрожал шантажировать меня, сфабриковав обвинение в изнасиловании, и что мне очень грустно, что ты настолько нестабилен, что и в самом деле пошел на это. Опишу свое смущение и расстройство, что позволил твоим различным привлекательным чертам отвлечь меня и ввести в заблуждение по поводу твоего истинного характера — и я буду чрезвычайно убедителен. Конечно, после этого ты можешь попробовать предъявить иск, но все будут советовать тебе не делать этого, что это очень глупая идея. Потому что в суде, когда взвесят слова уважаемого врача без криминального прошлого против — ну — твоих… Смотрю на него, безмолвно и непонимающе. Мои глаза расширяются. — Теперь ответь мне, Уилл, тебе что-то непонятно из этого? — Нет, — говорю я. — Нет, все предельно ясно. — Замечательно, — произносит он. — Тогда мы пришли к взаимопониманию. Если я собираюсь действовать, то необходимо делать это как можно скорее. Хоть мой разум очищается, действие хлороформа прошло еще не полностью. Блять, я должен быть более проворным, чем сейчас, если хочу побороть его! Мне нужно больше времени. Он приближается ко мне и щелкает по верхней пуговице моей рубашки, и я отстраняюсь. — Не сейчас, пожалуйста, — говорю я и делаю несколько вдохов, умышленно заставляя их звучать сбивчиво. — Меня все еще тянет блевать. Он задумчиво смотрит на меня, но затем просто кивает. Купился на это, гребаный идиот. — Воды? — спрашивает. — Пожалуйста. Он открывает дверь ванной комнаты, слышно, как бежит вода из крана. Пользуясь его отсутствием, яростно дергаю наручники. Боль стреляет в руку, и я пугаюсь, что снова отключусь. Делаю еще несколько глубоких вдохов, представляя тебя, представляя, что бы ты сделал с ним, будь ты здесь. Оставайся здесь со мной, отчаянно думаю я, не уходи, пожалуйста, ты нужен мне. В считанные секунды Майкл возвращается и преподносит бокал к моим губам. Несколько капель стекает по подбородку, и он почти нежно стирает их большим пальцем. — Знаешь, ты и правда ужасно бледен, — говорит он. — Возможно, я дал тебе слишком большую дозу, — он раздраженно вздыхает — моя тошнота ему мешает. Кладет ладонь на мой лоб и хмурится, когда ощущает, какой он влажный. Он думает, что это из-за хлороформа — не знает, что на самом деле это из-за боли в моем пальце. Он отстраняется, но держит руку на моем плече, рассматривая меня на расстоянии руки суженными глазами. — Возможно, еще несколько минут, — добавляет он. — Со сколькими людьми ты это делал? — спрашиваю я, хотя не думаю, что действительно хочу знать. — О, их было не так уж много, правда, — рассеянно отвечает он, будто мы говорим о незначительных нарушениях, о количестве штрафов за превышение скорости, полученных им. — Потому что тебе нравится, нет, тебе нужен контроль, — говорю я. — Так что ты проявляешь власть над людьми, показываешь им, что никто не имеет права говорить тебе «нет». И большинство людей не говорят «нет». Так что те, кто делает это, должны знать свое место, потому что ты не терпишь никакой угрозы своей самооценке, не так ли? Ты думаешь, что это оправдывает то, что ты делаешь, так ты даешь себе разрешение. — Ты осмеливаешься профилировать меня, Уилл? Едва ли это подходящее время, — он хмурится и делает шаг ко мне. Думает, что я непослушен. — Знаешь, единственная вещь, в чем ты чрезвычайно хорош, это в работе своим ртом. Думаю, мне хотелось бы найти ему лучшее применение. Я игнорирую его. — Ты творишь чудовищное насилие, используя секс как оружие. — Ты можешь это воспринимать и так, — соглашается он. — Если действительно хочешь этого, — он выглядит веселым. — Прекрасно, — говорю я. Затем дергаю головой назад и ударяю ею его в лицо. Он воет и отшатывается от меня, зажимая нос, а я встаю на ноги, слегка покачиваясь и бью его в живот неповрежденной рукой изо всех оставшихся сил. Он начинает ползать по полу, потом перекатывается на спину, задыхаясь и скуля. Кровь течет из его носа, и даже отсюда видно, что я сломал его. Он тупо смотрит на меня, моргает и двигает ртом. — Ты снял наручники, — наконец произносит он. — Конечно, я снял эти блядские наручники. Он издает полусмех, больше похожий на всхлип. — Ты не такой хрупкий, каким кажешься, да? — Не особо, — говорю я ему. — Хотя ты не первый, кто совершил эту ошибку, — я смотрю на него с отвращением, представляя тех неизвестных, кого он мучил. — Ты полный мудак. Затем я поднимаю скульптуру Родена и даже не медлю перед тем, как разбить ее об его голову. ______________________________________________________________________________ Примечания *мраморная скульптура. **в оригинале — willful ______________________________________________________________________________