The Shape of Me Will Always be You

      Я не помню, как добирался до дома, хотя очевидно, что это мне каким-то образом удалось, потому что я упал у кухонного стола с ключами, крепко зажатыми во рту. Мой левый палец по-прежнему вывихнут после избавления от наручников. Ох, да... наверное, я должен что-то сделать с этим, нет? Машинально я нащупываю пястную кость, нажимаю на сустав, затем связываю большой палец с указательным, используя клейкую ленту. Ощущаю на удивление небольшую боль, пока делаю это, и понимаю, что абстрагируюсь. Наручники по-прежнему висят на моем запястье, так что я откапываю где-то скрепку и с трудом взламываю замок. Крови почти нет, и это удивительно, потому что я ожидал гораздо больше. Независимо от этого я сдираю все, что на мне надето и бросаю в мусорную корзину. Никогда больше не хочу ощущать своей кожей эту одежду. Теперь мне холодно. Иду в душ, включаю датчик температуры, и по мне бьет жгучая вода. Мой лоб ушиблен и опух, и я знаю, что к завтрашнему дню он будет кричать от боли. Прямо сейчас я не чувствую ничего. После этого я надеваю древние джинсы и свитер, успокаивающие своим возрастом и мешковатостью, и наливаю себе стакан скотча, который опрокидываю в один прием. Этот виски крепкий и бодрящий, и он немного обжигает при глотках. Это хорошо. Наливаю второй стакан, даже еще больше. Я слишком измотан, чтобы бодрствовать, но слишком ошеломлен, чтобы спать, и я напряжен, и уныл, и не вижу просвета и не чувствую себя живым... прямо сейчас мне кажется, что больше никогда ничего уже не будет в порядке. И меня это даже не заботит.       В конце концов я приношу одеяло с кровати и съеживаюсь в кресле. Через некоторое время я снова смещаюсь, тяну одеяло на голову, оборачиваю его вокруг себя в самодельный кокон. Закрываю глаза. Куда мне направиться? Сосредотачиваюсь на том, чтобы представить тебя, представляю, как ты заходишь в комнату. На тебе нет обычного яркого одеяния, твоя одежда простая и слегка траурная: чернильно-черный костюм и темно-голубая рубашка. Ты издаешь звук сожаления, когда воспринимаешь мой внешний вид: синяки, стремительно опухающие руки, то, как мои глаза блестят на моем бледном лице. — Ты ранен, — говоришь ты. — Не особо, — отвечаю я. — Ты должен увидеть другого парня. — Кто-то сделал это с тобой? — Технически это оборонительные раны. — Я вижу. Да. Вероятно, ты видишь. — И от кого ты защищался? — От маньяка, — говорю я. — Еще одного. Кажется, я их привлекаю, — начинаю смеяться, хотя это даже отдаленно не смешно. Осознаю, что я все еще в шоке. Возможно, я был в шоке с тех самых пор, как впервые увидел тебя, и теперь это стало настолько нормальным, что я не могу достоверно определить разницу. Ты садишься во второе кресло, вытягиваешь свои длинные ноги перед собой. — Что ты чувствовал, когда напал на него? — спрашиваешь. — Я чувствовал себя хорошо, — это правда, я так и чувствовал. — Он заслужил. Это было правосудие. — Это ощущалось справедливым? — Да, — господи, это безумие, я чувствую, словно схожу с ума. — Почему я вообще говорю с тобой? — отчаянно произношу я. — Тебя здесь нет. Ты не реален. — Я реален для тебя прямо сейчас, в этот момент, что делает меня субъективно настоящим. Так же, как Эбигейл была для тебя реальной в Италии. Возможное, существующее и необходимое образуют совокупность в человеческих восприятии и восприимчивости. Ты создаешь меня, потому что нуждаешься в этом. Делаю еще один глоток виски. Мои руки трясутся, и я не знаю, как заставить их остановиться. — Я виню в этом тебя, — наконец говорю я. — Почему ты винишь меня, Уилл? — ты не говоришь сердито или оборонительно - просто с любопытством. Ты искренне хочешь знать. — Во-первых, я бы не подпустил его близко к себе. Не подпустил бы, если бы ты был здесь. — Ты использовал его в качестве моего заменителя? — Да. Нет... Я не знаю. Возможно. — Как? Что в нем было такого, что привлекло тебя? — Он интересовался мной, — боже, я звучу так жалко. — У нас у всех есть желание ощущать себя нужными, желанными... что кто-то жаждет нас. Это очень сильная вещь - быть центром чьего-то уважения и интереса. У людей есть глубокая психологическая потребность принадлежать. — Он казался таким нормальным. По крайней мере, относительно — думаю, ты заново отградуировал мое ощущение того, что нормально. — Ты доверял ему? — Да, я доверял ему. В некотором роде. По крайней мере, я верил, что он не вытворит что-то такое. — Однако он предал твое доверие самым худшим образом. — Может, не самым худшим, — говорю я, — думаю, ты по-прежнему сохраняешь монополию в этом. — Ты действительно так думаешь? Делаю еще один глоток виски. — Нет, — говорю. — Не совсем. — Все же ты был мне равным. Всегда. Я не желал уничтожить или ослабить тебя, скорее, возвысить тебя. Вознести. Увидеть, как ты становишься всем тем, чем способен стать. Я дал тебе свободу. Когда кто-то любит кого-то, то делает это для него. — А теперь тебя здесь нет. — Пока нет. Но что-то всегда будет держать меня рядом, даже если мы не вместе. У меня возникает внезапное беспомощное ощущение, что я сейчас заплачу. Боже, я не собираюсь заплакать, нет? Я яростно моргаю, чтобы подавить красноречивые признаки этого. — Я не знаю где ты, — вместо этого говорю. — Я даже не знаю, жив ли ты еще. Я думаю о тебе, мечтаю о тебе, я ношу тебя с собой все 24 ебаные часа в сутки, и это душит меня. Внезапно вспоминаю Флоренцию: "Мы соединены, — сказал я тебе. — Мне интересно, может ли кто-то из нас пережить разделение". Я швыряю пустой стакан через комнату туда, где в моем представлении сидишь ты. Он рассекает воздух и разбиватся в осколки о стену, и есть что-то почти идеальное в том, как он взрывается на сотни раздробленных кусочков, каждый из которых ловит свет. Ты тоже наблюдаешь за его падением. — Он больше не соберется, — говоришь ты. — Пошел нахуй, — отвечаю я. — Это твоя вина, это всё твоя вина. Я больше не могу этого делать, не могу так жить, — мой голос становится громче, с оттенком отчаянного мучения. — Я не хочу этого! Я не хочу тебя! — мне должно было стать легче после этих слов, должно было стать свободнее. Почему я не ощущаю ничего этого? Делаю стабилизирующий вдох. Мне нужно пережить разделение - здесь, в реальном мире. Я знаю, что должен делать. — Я закончил, Ганнибал, — тихо произношу я. — Я отпускаю тебя. Я не хочу, чтобы ты был здесь. Не хочу разговаривать с тобой, не хочу помнить тебя. Не хочу больше когда-либо думать о тебе. — Уилл, — слышу я твой голос. На этом всё, просто мое имя. Затем я слышу скрип отодвигаемого тобой кресла. Ты делаешь несколько шагов ко мне и останавливаешься, как если бы хотел сказать что-то еще. Но не говоришь. Я кладу руки на лицо. Я знаю, что ты покидаешь меня, уходишь, и вопреки всему я все равно не хочу смотреть на это. "Вернись, вернись, — шепчу в пустой воздух. — Вернись ко мне". Я люблю тебя. Но это плохая идея, и конечно, тебя там нет.

*****

      Пробуждение следующим утром - мука. Хуже ножевых ранений, хуже вывихнутого пальца, хуже падения со скалы. Хуже всего. — Перестань быть таким мелодраматичным, — громко говорю я. — Прекрати катастрофу. Но как я могу не делать этого, когда это и есть катастрофа? Меня не делает несчастным то, что я убил человека, мне на это плевать вообще, и я не особенно жалею, что мне почти наверняка придется отвечать за это, пока кто-то (вероятно, Джек) будет стоять надо мной и дотошно объяснять законы, касающиеся "безосновательного применения силы". Но я несчастен от того, что я ужасно, беспомощно влюблен в кого-то, кто забирается в мою голову как абсолютная противоположность всего, что я должен ценить, кого я отчаянно хочу увидеть, чье присутствие почти наверняка станет моей гибелью, и чье абсолютное ужасающее отсутствие медленно, искусно и мучительно сводит меня с ума. Я пиздец как несчастен из-за этого, что трудно дышать, и я хочу открыть рот и закричать, только я боюсь, что если сделаю это, то никогда не смогу остановиться и буду кричать каждый день до конца своей жизни.       Меня посещает непрошеное воспоминание о цитате Таррин Фишер, которую я однажды слышал от Аланы: Какая разница между любовью твоей жизни и твоим соулмейтом? Одно - это выбор, другое - нет. Осознаю, что тяну свои волосы так сильно, что это причиняет боль, и заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. — Ты в порядке, в порядке, — бормочу я себе. Но это не так, не так. Не думаю, что когда-либо буду. Я не знаю, как. Даже не знаю, хочу ли я, и осознание этого - одна из самых ужасных вещей, которые я чувствовал до этих пор. Это то, что ты имел в виду, не так ли? Когда сказал, что если бы я следовал своим побуждениям, которые сдерживал так долго, "взращивал их как вдохновение, которым они и являются", затем я стал бы кем-то другим, кроме себя. Ты и бездна, и свет на другой стороне, и ты заставил меня ощущать себя распутанным, открывшимся: словно только ты можешь разобрать меня на части и снова собрать, и все это в одно и то же время. Вес груза таких сильных ощущений невыносим, и я медленно опускаюсь на пол у подножия кровати. Сжимаюсь, чтобы стать как можно меньше, обхватываю руками голову. Хочу заплакать, чтобы снять напряжение, но мне не удается даже это. Суть в том, что я никогда не знал себя так хорошо, как когда был тобой. А затем я отправился в темное место с тобой, и принес кое-что обратно.