The Shape of Me Will Always be You

      Я звоню Алане в этот день, чтобы договориться о встрече, и едва слышу тон ее голоса – надтреснутый и заплаканный – понимаю, что Джек, должно быть, рассказал ей все. Чувствую себя полным дерьмом: я был так озабочен своими признаниями в ночь побега Мэтью Брауна, что совершенно забыл о ее связи с Майклом. Последние события ее опустошат. Замечаю Алану, как только вхожу в кофейню; и глубина ее опустошения, отпечатанная в каждой детали, словно клеймо, сразу бросается в глаза. Она ссутулилась за столом, так сильно сжав кружку, что костяшки ее пальцев побелели, и я иду в обход, чтобы подойти к ней спереди, не испугав. Когда она поднимает взгляд, я вижу, что ее глаза покраснели и опухли, а бессонные тени под ними так ярко выражены, что похожи на синяки. — О Боже, Уилл, — говорит она. Протягивает одну из своих рук с побелевшими костяшками, слепо нащупывая мою. — Мне так жаль, Уилл. Мне очень, очень жаль. — Все нормально... Честно, все нормально. Это не твоя вина, — я отодвигаю другой стул и сажусь, моя рука все еще в ее хватке. Алана смотрит на меня, бледная и измученная. — Что за полнейший кошмар это был, — говорит она. — Я едва могла поверить в то, что Джек рассказал мне. Все еще не могу: эта отвратительная искаженная версия Майкла, которую никто из нас не знал, существовала. Я имею в виду, он действительно был заинтересован в тебе. Он спрашивал меня о тебе. Много. Но он всегда был уважителен при этом. Я просто думала, что он поймет тебя, сможет быть другом для тебя... что, может быть, тебе будет не так одиноко, — ее голос надломился. — Как я могла не замечать... Я имею в виду, я не видела этого. Я не знала. — И я тоже, - отвечаю, делая свой голос как можно более нежным и не обвинительным. - Он был невероятно убедителен. — Как и Ганнибал, — слабо говорит она. Ага. Я знал, что последуют раскопки того, что случилось с тобой, - стратиграфия сожаления, стыда и раскаяния - но не был уверен, что она начнет проявлять их так быстро. Возможно, я должен был: в этом она довольно бесстрашна. Не в первый раз я ее недооценил. — Как и Ганнибал, — я вынужден согласиться с ней, потому что это правда. Добавляю немного сбивчиво: — Кажется, что-то есть в воде Хопкинса. — Это не смешно, Уилл. — Да, — соглашаюсь. — Это не смешно, верно? — Не могу поверить, что это случилось с тобой, — говорит она. — Из-за меня. Ты никогда бы не встретил его, если бы не я. — Алана, не надо. Пожалуйста, — я сильнее сжимаю ее руку. — Не делай этого с собой. Ты была моим другом. Ты была доброй и внимательной, какая ты есть... какой всегда была. — Запоздало добавляю: - И не смешивай это с тем, что случилось с Ганнибалом, — отмечаю, что мой голос не застревает на твоем имени, и отбрасываю это подальше как небольшое достижение. — Это два совершенно разных вопроса. — Это лишь значит, что я была полностью обманута дважды, — говорит она слабым голосом. — Да, но и остальные тоже. Вот почему такие люди, как они, становятся невероятно успешными: у них безупречная маска нормальной жизни, — я осознаю, что начинаю говорить как по учебнику, а также то, что я действительно ненавижу ставить тебя и его в один ряд - но сейчас это необходимо, это то, что мне нужно делать ради Аланы. — Я обучался определять хищников, — продолжаю (ради всего святого, блять, это все, что я делал), — и он тоже полностью перехитрил меня. Я практически чувствовал жалость к нему. Боже, я это чувствовал, не так ли - все эти вечера упрекал себя за то, что динамил его. — Но теперь ты в порядке? — ее голос звучит так хрупко, так по-детски и неуверенно - это ужасно. Ненавижу, что кто-то заставил ее чувствовать себя так, будто она больше не может доверять собственным суждениям. — Конечно, — отвечаю (с легкомыслием, которого не ощущаю даже отдаленно). — Я хорошенько надрал ему задницу. Она улыбается и снова тянется к моей руке, и я чувствую новый всплеск восхищения ею. Ей не стыдно за свою уязвимость: она может ощущать это и сгибаться, и потому, что она сгибается, она не сломается. Не могу удержаться от сравнения с моей собственной непрочной оболочкой - надменное притворство, что все хорошо, когда на самом деле внутри я трескаюсь и разрушаюсь. Я совсем не знаю, как объяснить сложность моей настоящей реакции, у меня нет слов для этого. Я был пиздец как напуган, пристыжен, и давал отпор, и едва мог поверить, что это действительно происходит. Но мысль о том, что я убью его, заставила меня ощутить себя больным-восторженным-взволнованным-живым; и я знаю, что это должно беспокоить меня, но не беспокоит. — Слушай, — произношу я, — я хотел не просто поговорить с тобой о Майкле, — (если быть совсем честным, я вообще никогда не хотел говорить о нем). — Алана, я думал о нашем последнем разговоре. Она невыразительно смотрит на меня. — Помнишь, в баре? В ночь, когда мы получили новости о Мэттью Брауне? — О, — говорит она, явно перетаскивая свой разум от ужасов настоящего к боли и сумятице прошлого. Я терпеливо жду, покручивая пакетик сахара между пальцами, как миниатюрную палочку. — Слушай, Уилл, — наконец начинает она, — я слишком сильно подталкивала тебя к этому, прости. У меня не было прав говорить то, что я сказала. Ты не должен был что-либо объяснять... Ты не задолжал мне никаких объяснений. — Я знаю. Я знаю, я не должен. Но я бы хотел быть честным с тобой по этому поводу. Я бы хотел быть честным с собой по этому поводу. — Хорошо, полагаю. Если ты уверен. Если только ты... — она замолкает. — Спасибо, Уилл. Я ценю, что ты доверяешь мне. Не чувствую, что заслуживаю этого. — Конечно, я доверяю тебе, — говорю я. — Ты всегда была мне хорошим другом, и я всегда доверял тебе. Я замолкаю после этого, потому что вдруг понимаю, что не знаю, как продолжить, но она мне не подсказывает: просто ждет, терпеливо и тихо. Я делаю глубокий вдох, затем выдыхаю. — Он заставлял меня чувствовать себя живым, — наконец говорю я. — Все еще заставляет. Он понимает меня так, как никто другой не понимал, и я никогда не знал себя лучше, чем когда был с ним. Он не заставлял меня чувствовать себя лучше, счастливее или в безопасности... но он заставил меня ощутить большее, — я вздыхаю и откидываюсь в своем сиденье. — Я знаю, что он не делает меня лучшим человеком, Алана, но я чувствую, что он делает меня лучшей версией меня самого. Никто другой никогда не хотел тьму во мне, никогда не хотел даже признать ее, а он... восхищался ею. Это было похоже на величайшее признание и высшую свободу. Боже, это действительно так. Ты был многими вещами: фантомом, демоном, падшим идолом, верным другом, злокачественной энергией, смягченной задумчивыми улыбками, нежными прикосновениями, которые ранят без предупреждения, нарушенными обещаниями и серьезными стремлениями - как проблемой, так и решением - с полным, предельным отсутствием моральных устоев без раскаяния, игнорированием всех принципов... но с глубокой, необузданной любовью к искусству, которая горела так ярко, что было больно смотреть на тебя. В глубоко извращенном плане с тобой все только было лучше. Я был лучше с тобой: жил больше, мыслил острее, бегал быстрее, любил неистовее и был более любим. Это так просто и так замысловато. Алана медленно кивает, думая о том, что я сказал ей. — Это звучит невероятно мощно, — наконец произносит она. — Опьяняюще. Не думаю, что я испытывала что-либо подобное, и полагаю, вряд ли кто-то испытывал. Я не собираюсь говорить, что тебе повезло, потому что я не уверена, что это так, и я знаю, что ты заплатил за это высокую цену... — Все еще плачу, — отвечаю. — Все еще платишь, — она делает осторожный глоток кофе, немного морщась от того, насколько он горяч. — Но ты нашел кого-то, кто понял тебя, пленил тебя и был пленен тобой... — она замечает, как я смотрю на нее. — Ну, конечно, он был пленен, — говорит она. — Это было очевидно. — Полагаю, — я колеблюсь и откидываюсь назад на своем стуле, пытаясь поддерживать зрительный контакт. — Думаешь, он еще жив? — Не знаю. Они не нашли тело, не так ли? Если нет убедительных доказательств обратного, я бы сказала, что, вероятно, беспроигрышнее предположить, что он жив. — Ты не боишься, что он придет за тобой? — я знаю, что это чертовски ужасный вопрос, но не могу удержаться. — Боюсь, — просто говорит она. — Он дал слово, не так ли? Но Уилл, что я должна делать? — Я не знаю... Бежать? — Бежать, бежать так быстро, как можешь. — Бежать куда? Он всегда найдет меня, если захочет - так же, как я нашла его, — Алана вздыхает и убирает волосы со своего лица. — Конечно, я приняла разумные меры предосторожности. У нашего дома самая лучшая защита, которую можно приобрести за деньги - и ты знаешь, что действительно лучшая. И я всегда ношу оружие, — она быстро показывает его мне: маленький аккуратный пистолет в ее сумочке. — Суть в том, что если я проведу всю жизнь, прячась - даже если это возможно - то он уже выиграл по умолчанию. Даже за последние несколько месяцев было столько ценных моментов, которые я могла упустить, — она со значением смотрит на меня. — Я могла все это потерять, он бы забрал их. — Несмотря на это... — Уилл, ты так же хорошо, как и я, знаешь, что такое Ганнибал. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо. Ты действительно думаешь, что он не смог бы найти меня, куда бы я ни направилась? — Это его замедлило бы. — С ним дело не в этом. Он может точно знать, где я, и все равно не наносить удар годами - это все часть его грандиозной постановки. И пока я отказываюсь влачить существование, полжизни оглядываясь через плечо. Кроме того, — с ужасающей простотой добавляет она, — мы оба знаем, что он придет найти тебя задолго до того, как посмотрит на меня. — Возможно. — Определенно. И я полагаю, ты будешь ждать? Вместо ответа я просто вздыхаю. — Послушай, Уилл, — говорит она. — Я поняла это. Поняла. Я не оправдываю это, но могу понять. Все, что ты описал - конечно, ты скучаешь по этому и хочешь вернуть. Ты можешь любить его и то, как он заставлял тебя чувствовать, не любя при этом то, что он сделал и чем является. — Не знаю, все ли так просто, — это нелегко признать, но я обещал себе быть правдивым. — Наверное, нет, — допускает она. — Но, Уилл, ты сказал, что доверяешь мне, и я тебе доверяю тоже. Я верю, что ты поступишь правильно. Думаю, ты поймешь, что правильно, когда наступит время. — Ты слишком доверяешь, Алана. — Конечно. Что в этом такого? — В этом он, — говорю я. — В этом он. И также в этом ты. Я серьезно смотрю на нее. Эта женщина. — Знаешь, что он раньше говорил? — спрашиваю. — Что? — Он говорил, что "самое прекрасное качество настоящей дружбы - это понимать и быть понятым с абсолютной ясностью". Она улыбается мне и снова берет меня за руку, и мы сидим вот так некоторое время, пьем кофе, наслаждаемся ясностью.

*****

      На пути домой я разбираюсь со своими мыслями - как я собираюсь тебя найти, где ты можешь быть. Это непростая задача. На самом деле, если я буду безжалостно честен, это, вероятно, до некоторой степени невозможно - но я не позволяю себе терять надежду. Я находил тебя раньше, я могу найти тебя снова. Что мне нужно больше всего - это терпение и упорство. И время. Последнее особенно легко, потому что у меня этого в изобилии - расточительно растянувшегося избытка времени. У меня есть вся оставшаяся жизнь (или твоя, которая длится дольше всех).       Возвратившись домой, я снимаю пальто и роюсь в холодильнике в поисках остатков пиццы с прошлой ночи, которую ем одной рукой, просматривая TattleCrime. Там ничего, конечно, но теперь я так привык к этому, что это потеряло свою власть надо мной. Конечно, ты не собираешься облегчать мне жизнь - с чего бы тебе это делать? В гостиной холодно и сквозит, поэтому я завариваю себе кофе и стою у окна, пока пью его, машинально ища охрану. О да, вот они. Я собираюсь отвернуться, мой разум уже плывет (с широко открытыми глазами и задаваясь вопросами) обратно к тебе, но что-то в сцене ловит и цепляет мое внимание, и я внезапно становлюсь неподвижным, пока детали распадаются и собираются вместе. Я снова смотрю, внимательно вглядываясь. Там так тускло и сумрачно, что я ничего не могу толком разглядеть. Этого не может, не может быть. Осознаю, что говорю вслух. Хватаю мобильный со стола и вылезаю в холл. Лифт не приходит независимо от того, как я давлю на кнопки, и наконец я теряю терпение и совершаю рывок вниз по лестнице так быстро, что едва не ломаю свою долбаную шею. На мне только брюки и тонкая футболка, и ледяной воздух словно режет мои руки, как лезвие бритвы, едва я покидаю здание. Мистер Хавершам поднимается по лестнице, обнимая себя против холода. — Уильям! — восклицает он. — Тот самый мальчик. Не мог бы ты...? — Извините, не могу остановиться! — кричу я. Я даже не знаю, слышит ли он меня - мои слова подхватывают и уносят злобные порывы ветра, что катят мусор по улице и закручивают его, и я бегу, бегу и бегу, отчаянно надеясь, что ошибаюсь, и зная, что даже если я беспомощно надеюсь, все равно я ужасно и неизбежно прав. Крупным планом агенты выглядят странно умиротворенно, они откинулись на сиденья с закрытыми глазами, словно спящие дети. Каждый застрелен в голову - отправлены на тот свет и списаны с беспощадной эффективностью. Стрелок, должно быть, постучал в окно. Они опустили его. Он выглядел правдоподобно, убедительно - может, спросил направление, притворяясь туристом: "Эй, парни! Простите, что беспокою вас. Не могли бы вы мне помочь?" Они не увидели, что происходит. На лобовом стекле под щеткой стеклоочистителя еще одна записка. та же жесткая белая бумага, те же решетчатые заглавные буквы: НИКТО НЕ МОЖЕТ СМОТРЕТЬ НА ТЕБЯ КРОМЕ МЕНЯ. Я медленно поднимаюсь, отступаю от машины, осторожно вынимаю телефон. Мои ноги дрожат после усилий от моего спринта, но мои руки спокойны. Теперь - много позже того, как самое худшее произошло - я до странности спокоен. Джек отвечает практически сразу. — Тебе нужно приехать ко мне сейчас же, — говорю я. — Оба агенты застрелены. Да, конечно, это Мэттью Браун. Да, я подожду внутри. Но я не делаю этого. Я стою возле машины все время до прибытия подмоги, стою на холоде и пребываю в шоке и испытываю чистейшую блядски ослепительную ярость от того, что Мэттью Браун продолжает существовать. — Я доберусь до тебя, ублюдок, — шиплю я в замерзший пустой воздух. — Клянусь Богом, последнее, что ты увидишь - мое улыбающееся лицо, когда я буду душить тебя голыми руками. Может быть, это то, что Джек имел в виду под "выставлять себя напоказ". Логически, я знаю, что я уязвим, стоя здесь, но я чувствую себя странно защищенным, окутанным и подкрепленным стальными звеньями своего невероятного гнева. Мэттью Браун, решаю я, больше не хищник, а добыча. Сначала я слышу сирены, затем вижу патрульные машины, появляющиеся из-за угла, и когда Джек выходит, плотнее укутываясь от холода, я все еще стою тут в своем молчании, мстительном бдении, красные мигалки освещают каждое стискивание и искажение моего убийственного лица.