The Shape of Me Will Always be You

      Мэттью Браун предлагает мне свою длинную бледную руку, чтобы помочь подняться, но я демонстративно игнорирую его. — Итак, мы снова встретились! — восклицает он. Похоже, он безумно доволен этим фактом. Я наклоняюсь и стряхиваю песчинки с колен. — Да, похоже, что так, — отвечаю, когда выпрямляюсь. — Вы не очень-то рады видеть меня, мистер Грэм. — С чего бы мне радоваться? — Не знаю... Немного признательности не помешало бы. Технически я отправился в тюрьму за вас. Мне очень хочется отпарировать: "да, вот только я не просил тебя!", но, похоже, нет шансов, что это не будет звучать невероятно по-детски, поэтому в итоге я ничего не говорю (особенно потому что - технически - так и было). — Кстати, я не злюсь на вас за это. По крайней мере, не особо, — он обнажает зубы в неровной улыбке. — Нет причин, по которым ты должен злиться, — резко говорю в ответ. — Это едва ли моя вина, что тебя поймали. — Нет, полагаю, это был мистер Кроуфорд, не так ли? Я поговорю с ним позже. Нихера ты не поговоришь, думаю я. — Но нет никакой спешки, так ведь? - он смотрит на меня, словно ждет, что я подтвержу это. — Сначала первоочередные дела! — Первоочередные дела — это...? — пробую прислониться к стене, пытаясь выглядеть обычно и беззаботно, словно попадание в его засаду - не более чем незначительное неудобство - но осознаю, что так я выгляжу намного ниже, чем он (нехорошо), так что быстро выпрямляюсь. — Хочу поговорить с вами, — искренне говорит он, — и хочу, чтобы вы слушали. Хочу рассказать вам о своих планах. — Да, я видел многие из твоих планов. — Вы были впечатлены, мистер Грэм? Должны были. Я сделал это для вас, все это. Вы это знаете, да? — Знаю. Это было очень изощренно. — Это было мое почтение, — он с любовью произносит это слово, задерживаясь на нем, перекатывая его во рту прежде, чем выплюнуть. — Знак моего почтения вам. Все те люди - те агрессивные, мешающие мелкие людишки - все они пытались проникнуть в ваше пространство, словно имели право находиться там, словно думали, что могут понять вас так, как я могу. Это было самонадеянно. Это было неуважительно. — Что ты об этом знаешь? — спрашиваю я. Господи, то, как он говорит обо мне - чертовски жутко: словно я бережно хранимое имущество душевнобольного, которое он скорее уничтожит, чем позволит кому-либо еще владеть им. — Те парни у вашего дома. Шпионили за вами. И тот мужчина. То, как он следил за вами - следовал по вашим пятам все время, отчаянно нуждаясь в вашем внимании. Вы не знали об этом, не так ли, как он преследовал вас, когда думал, что вы не видите? Но я знал, — не спуская глаз с моего лица, он тянется в карман своего пальто и вытаскивает длинный тонкий нож, чье зазубренное лезвие мерцает в лунном свете, как зубы аллигатора. Он больше ничего не делает, не угрожает мне им, но явно хочет, чтобы я знал, что нож там. Мое сердце немного падает, но я заставляю свой голос оставаться спокойным. — Тот мужчина, — осторожно начинаю я, -—что преследовал меня. Что ты еще знаешь о нем? Он выглядит немного озадаченным и рассеянно возвращает нож в карман. — Что вы имеете в виду? — спрашивает он. — Хочешь сказать, ты убил его только за то, что он следил за мной? — изменение интонации легкое и едва заметное, но я хочу проверить, действительно ли то, что случилось с Майклом, было актом возмездия (который будет все немного усложнять) или лишь собственным фирменным знаком патологии Майкла (который ничего не усложнит). — Ну конечно, — отвечает он, лицо его проясняется - словно он испытывает облегчение, что я наконец-то понял это, начинаю понимать его. — Он позволял себе... Он думал, что достаточно хорош, чтобы быть в вашем мире. Господи, я, блять, знал это. Тем не менее я все еще рад - быть в положении вынужденной благодарности Мэттью Брауну было бы несколько чересчур, учитывая все обстоятельства. — Похоже, ты слишком много думаешь о себе, — все, что говорю я в ответ. — О, я знаю, что вы собираетесь сказать, — вставляет он и я смотрю завороженно, вопреки себе, на то, как он раздраженно хмурится. — Думаете, я провалился, да? Я знаю, это не сработало раньше, но я сделаю это для вас: проявлю себя. Хочу, чтобы вы знали, что я сделал бы это снова. Я бы сделал это для вас. Я имею в виду убийство доктора Лектера. — Вряд ли ты сможешь убить его "снова", когда полностью провалился в первый раз, — мягко говорю я. — Хотя я подобрался очень близко, разве нет? — он делает паузу и смотрит на меня - хочет, чтобы я сказал это. — Полагаю, так, — говорю себе, что просто подыгрываю, но знаю, что это не так, не совсем так. Если бы не Джек, то конечно, он убил бы тебя. Он кивает, удовлетворенный теперь, когда ощущает, что я отдаю должное его хорошо выполненной (в некотором роде) работе. — Рад помочь, если вы попросите, — говорит он. Выглядит таким обнадеженным от возможности угодить мне, что на секунду меня действительно ошеломляет сила его почитания - раскаленная, хладнокровная и беспощадная. Зачем ты делаешь это, хочется мне спросить, что во мне такого? Но конечно же, я не спрашиваю, и не в последнюю очередь потому, что не думаю, что вынесу это. Он снова смотрит на меня с этой чертовой улыбкой, играющей на губах, и мне требуется гигантское количество усилий, чтобы не вздрогнуть. Блять, как же холодно. Из вентиляционной решетки на стене вздымается пар, и то, как его ловит свет и как он закручивается вокруг, заставляет Мэттью выглядеть размыто, дьявольски и потусторонне. Жуткий размалывающий технический шум из соседнего здания только добавляет сюрреалистического кошмара этой сцене, затем от края аллеи доносятся голоса, и я машинально бросаю взгляд туда: припозднившиеся ночные гуляки прокладывают путь домой, когда бары начинают закрываться. Один из них пьяно поет серенады другим, пока женщина заливается хриплым смехом, а мужской голос произносит: "Фрэнки! Ты невероятен!" снова и снова и снова. Само их существование кажется таким далеким от меня, что я точно так же мог бы наблюдать за ними из-за стекла: Показ Жизни Нормальных Людей. Мэттью Браун следит за моим взглядом, затем одаряет меня по-настоящему чудовищной улыбкой: — Не надейтесь. Вы сами по себе, как и всегда. Никто не придет за вами. Никто не знает, что вы здесь. Остались только вы и я. — Он излучает восторг: — Как в старые времена! Делает шаг навстречу мне, и я решительно отказываюсь двигаться, наблюдая, ожидая и удерживая свою территорию. Тогда он останавливается, рассматривает меня бесстрастно, и в его маленьких подергивающихся глазах - странный блеск. — Говоря о старых временах, мистер Грэм, — произносит он. — Я знаю, что вы по-прежнему одержимы им. Доктором Лектером. Я знаю, это так. Твою ж мать. — Что заставляет тебя так думать сейчас? Я впечатлен тем, как нейтрально и равнодушно мне удается звучать, как если бы это ничего не значило, как будто мне вообще наплевать. — Что вы знаете об экспериментах? — спрашивает он. — Достаточно. — Потому что мне было любопытно, так что я провел эксперимент. В классическом эксперименте у вас есть независимая переменная, и вы манипулируете ею, а затем наблюдаете эффект от своей манипуляции над вашей независимой переменной. — Ты планируешь добраться до сути в ближайшее время? — спрашиваю. — Потому что жизнь - короткая и драгоценная вещь. А мое сердце колотится самым неприятным образом, потому что я вдруг думаю, что знаю, к чему именно это ведет. — Вы были моей независимой переменной. — О, да? — О, да. И моя гипотеза была подтверждена вашим невероятно быстрым ответом на мое маленькое загадочное сообщение на TattleCrime. Вы сразу же набросились на него, не так ли? Я знал, что так будет. О Боже, я был прав - и мое сердце почти раскололось, потому что я был так уверен, что это ты. Мое прежнее отвращение к нему, уже вулканическое, достигает нового уровня интенсивности от того, как он неумело внес поправки в нашу частную пляску смерти. Конечно, я не позволяю всему этому промелькнуть в моем выражении лица. Вместо этого я говорю скучающим голосом: — О, так это был ты. Так и думал. Тот никнейм был довольно очевиден, тебе так не кажется? Он выглядит немного сдувшимся после этого. Хорошо, маленький самодовольный засранец. — Я говорил тебе об этом разговоре в отделе бихевиористики, так? Или ты просто подслушал один из моих сеансов с доктором Чилтоном, — я больше говорю это себе, чем ему, размышляя над этим дальше. Черт, как я мог забыть об этом? Но даже спрашивая себя, я знаю, почему так вышло: я забыл об этом, потому что так сильно хотел верить, что это ты. Решаю спросить его и о телефонных звонках, но на всякий случай сдерживаюсь. Если это был он, я не собираюсь снабжать его поводом для злорадного удовлетворения, и к тому же, если это был не он....? — Из интереса, — произношу, любопытствуя вопреки себе, — как ты получил доступ к интернету в тюрьме? — Вижу, вы не следили за моими успехами, — говорит он, щелкая языком в имитации сожаления, и прежде чем я могу ответить "конечно, нет, почему, черт возьми, я должен беспокоиться о твоих успехах, ты, ебаный мудак?", он добавляет: — Я спровоцировал свой перевод в психиатрическую лечебницу. Врачей так легко обдурить, они поверят во все, что ты им скажешь, во что угодно. И, конечно, я учился у лучших, — он сгибается в смехотворном театральном поклоне, затем вытягивается и ухмыляется: — В больнице гораздо более щедры на удобства, чем в тюрьме. — Нет, это не так, — резко говорю я. — Не настолько щедры, чтобы дать доступ к интернету. — Конечно, нет, — соглашается он, — но они более гибкие. Мне передали смартфон. Черт - телефон. Тогда это должен был быть он. Но если так, откуда он мог узнать мой номер? Вместо этого я спрашиваю: — Значит, теперь у тебя есть свои фаны? — Один или два. — Классно, — сухо отвечаю. — Конечно, в итоге персонал раскусил меня. Они поняли, что я притворялся: не сумасшедший, но хуже. Я бы сказал, что это было позором, но, конечно же, обратная поездка в тюрьму привела к очень хорошему результату. Так что, как видите, — его улыбка безумна, — это вовсе не было позором. — Полагаю, ты можешь так сказать. — Полагаю, вы можете, мистер Грэм. — С тем же успехом ты можешь звать меня Уиллом, — говорю. — Каждый раз, когда ты говоришь "мистер Грэм", я ожидаю, что, обернувшись, увижу своего отца. — Вероятно, я должен звать вас агентом Грэмом, — услужливо говорит он, и я начинаю сожалеть, что вообще это сказал - потому что, серьезно, как будто мне не насрать, как он меня называет. — Зачем проходить через все эти неприятности? — спрашиваю, словно это не я еще несколько минут назад решил, что не буду этого делать. — Почему тебя вообще это волнует? Почему беспокоишься из-за всего этого? От этого он выглядит искренне удивленным. — Потому что это вы, — просто отвечает. — Потому что вы понимаете меня. Вы хищник, такой же, как я. Потому что мы... Я знаю, что он собирается произнести какой-то вариант выражения "мы одинаковые" или даже "мы принадлежим друг другу", раз он так стремится к поэтичности - и не могу вынести мысли ни об одной из этих фраз, поэтому прерываю его прежде, чем он движется дальше. Но даже когда я делаю это, невозможно игнорировать, насколько это похоже на то, что я говорил Алане о тебе. — Ты убил троих человек за последнюю неделю просто чтобы доказать мне, что я понимаю тебя? — спрашиваю. — Ты хоть представляешь, как ебануто это звучит? Он рыскает по кругу возле меня, и я поворачиваюсь в тандеме с ним, чтобы оставаться к нему лицом. — Конечно, — с чувством говорит он. — Но я знаю, что вы понимаете, хотя притворяетесь, что нет. Вы такой же ебанутый, как и я, и я знаю, что вы понимаете. — Нет, — отвечаю. — Я не такой. Я ничуть на тебя не похож. — Но это так, — возражает он. — Вы действительно такой. Я заподозрил это, когда прочитал о вас, а потом они привели вас, и я узнал. Я узнал это, когда впервые увидел ваше лицо. Интересно, насколько истерично, как долго я смогу бегать по кругу "Ты такой!", "Не такой!", "Тоже такой!", "Нет, я не... отъебись", пока не взойдет солнце и мы не рухнем от истощения (вынужденно согласившись назвать это ничьей); или я смогу изобрести способ стереть эту проклятую улыбку на постоянной основе. Это сложно: нет ничего в пределах досягаемости, что я мог бы использовать как оружие, и если я не застану его врасплох, я не могу представить свои шансы на то, чтобы уничтожить его будучи безоружным. Я довольно силен (но так-то он тоже), а он подпитывается безрассудной, безжалостной решимостью (но так-то... я тоже). Пробегаю глазами вверх и вниз по его жилистому телу, пытаясь определить точку атаки, когда мое внимание вдруг привлекает мельтешащее движение в конце переулка. О боже, это один из налетчиков из бара. Какого хрена? Не могу решить, облегчение или ужас должен ощущать я. И что, черт возьми, сделает Мэттью? Он повернулся спиной к той стороне и пока еще ничего не заметил, но парень начинает пялиться сюда и, разумеется, видит меня. — Эй, он здесь! — победоносно выкрикивает он и начинает бежать к нам. — Эй, парни! Я нашел его! Мэттью Браун оборачивается, сверкая глазами, на его лице вспыхивает коварная улыбка, острые маленькие зубы блестят в лунном свете. Парень из бара тоже улыбается, но какой-то примитивный инстинкт задней части головного мозга явно предупреждает его, что это то, с чем он точно не захочет связываться, и его триумфальная улыбка начинает увядать, пока он делает шаг назад в то же время, когда Мэттью Браун шагает вперед. — Думаю, да, ты нашел, — произносит он крайне жутким напевным голосом, — но, знаешь... нашедшее не всегда сохраняется, вопреки тому, что ты, возможно, слышал. Он медленно скользит вперед, и есть что-то почти изящное в том, как он это делает, что-то балетное, затем он резко двигает руками, хватаясь за голову парня и свирепо поворачивая ее. Раздается отвратительный звук хруста костей, и глаза парня быстро выпучиваются перед тем, как он съеживается на земле со сломанной шеей. Все это происходит в одну минуту: вот он вглядывается и надвигается, а в следующее мгновение падает, как марионетка с порванными нитями. Это напоминает мне документальный фильм о природе, который я однажды смотрел: богомол, шагающий вперед, чтобы претендовать на свою добычу. Мэттью Браун обладает точно таким же роботизированным импульсом, теми же жуткими рефлексами, его движения кажутся ужасающими и нечеловеческими. Я зажимаю рот рукой, чтобы подавить шокированный звук, инстинктивно рвущийся из меня. — Ну, вот и все, — оживленно говорит он. Поворачивается ко мне, и я быстро убираю руку с лица, пытаясь выглядеть равнодушным. — Кажется, каждый хочет кусочек вас, — продолжает он, — но у них не может его быть. Вы мой. Я первым нашел вас. Смотрю на него в ответ, прямо в глаза. Вот оно: момент истины. Я готов к этому, думаю, чертовски верно, я готов. Почти дрожу от предвкушения. Молниеносно мелькает воспоминание о том разговоре с тобой: "Как бы вы это сделали?" — спросил ты однажды. Голыми руками. Мэттью Браун снова говорит; все еще, блять, говорит. — Я хочу, чтобы вы пошли со мной, — говорит он и делает шаг ко мне. — Туда, где мы сможем обсудить все должным образом. Не здесь. — Ну, тогда у тебя проблема, — спокойно отвечаю, — потому что я никуда с тобой не пойду. — Я могу заставить вас, мистер Грэм. — Вы, безусловно, можете попробовать, мистер Браун. Он улыбается мне, почти с сожалением. — Это была не просьба. Вы ведь знаете, что у вас нет выбора, верно? Вы должны мне, мистер Грэм. Должны. Я так долго был терпелив с вами, очень терпелив, но вам действительно необходимо пересмотреть свое отношение, пока не поздно. Безумная часть меня хочет симулировать непонимание (Отношение? Кто, я? Как ты смеешь?), но я просто продолжаю смотреть на него, напряженно и внимательно, каждая мышца натянута, сбалансирована и готова. Он смотрит в ответ и ненадолго поднимает руку, словно хочет прикоснуться ко мне, но в последний момент меняет свое мнение и позволяет руке упасть обратно. — Хотя, честно говоря, — говорит он с еще одной кривой улыбкой, — я на самом деле не думал, что вы пойдете без боя. Я был бы очень разочарован, если бы вы так сделали. Улыбаюсь в ответ и произношу: — В таком случае я очень рад, что не разочаровал тебя. На этот раз моя улыбка более искренняя, потому что в своем воображении я уже представил, как именно это будет происходить. Он снова повернулся спиной к улице, и в результате я знаю кое-что важное, чего он не знает. На другом конце улицы остальные члены команды из бара начали собираться. В любую секунду теперь - в любую - они увидят своего лежащего товарища и побегут сюда. Когда они это сделают, я схвачу отвратительную крысиную голову Мэттью Брауна и протараню ею гребаную стену. После этого я точно займусь им. Ощущаю нетерпеливое ожидание, и знаю, что меня это должно отталкивать и шокировать, но нет. Неуловимо двигаю плечами, рассчитывая силу воздействия, которая мне понадобится, лучший угол для нападения. Знаю, что могу это сделать; я хочу это сделать. О, время шоу. Slipknot видит скрючившуюся фигуру на земле и почти сразу же видит меня, выкрикивая: — Джо! Джо! Что за херня происходит! — и в его голосе такой неподдельный надрыв, что я ощущаю кратковременный приступ сочувствия к нему. Мэттью Браун издает неопределенный раздраженный звук, словно трое полусумасшедших нападавших - не более чем небольшая досада, и я буквально вращаюсь на пятках, готовый ударить его, когда у моего уха свистит пуля и вонзается в стену, вспыхивая кирпичной пылью. Она промахивается на дюймы. Ох черт, блять. Я не учел оружие. Пистолет - пресловутая неизвестная переменная в одном из безумных экспериментов Мэттью Брауна. Откуда мне было знать, что он у них есть? Они не использовали его до этого. Невольно моя подготовка начинается, я пригибаюсь вниз и в сторону, и еще одна пуля выстреливает, на этот раз рикошет от трубы. Моя нога запутывается в куртке мертвого парня - Джо - и я слегка спотыкаюсь, хватаясь за мусорный контейнер, чтобы спастись от падения. Парень в футболке Slipknot, несется к нам, рычит, как обезумевший бык, его двое друзей (братьев?) следуют позади. — Я убью тебя! — вопит он, и это звучит как мантра. — Я убью тебя, ты ублюдок. Я убью тебя, я убью тебя. — Не смей, блять, трогать его! — орет Мэттью Браун. И тут вдруг все катится к чертям, когда кто-то с невероятно сильными руками (реально сильными, блять) хватает меня сзади и скручивает на земле с такой силой, что вышибает из меня дух. О боже, думаю я, вот оно - и внезапно меня добивает сокрушительная, агонизирующая ирония, потому что из всех потенциальных завершений, которые я предусмотрел для себя, я никогда не думал, что это может произойдет так: выведенный из строя в переулке после ограбления, пошедшего не так. Закрываю глаза, ожидая неизбежного удара ножом или пинка в лицо, но ничего не происходит. Что-то (...кто-то? Черт, что происходит?) толкает меня к мусорке, и я слышу крики, вопли, тошнотворный хруст хрящей, трущихся о кости, пистолет разряжается снова, но громче всего этого мои отчаянные попытки снова набрать воздуха в легкие. Это чрезвычайно жутко, как в тех снах, где вы хотите побежать, но не можете. Не могу бороться, не могу бежать, не могу кричать, ничего не могу сделать. Все, что в моих силах, - это лежать здесь, посреди бойни, разворачивающейся вокруг, и ждать, когда наступит моя очередь. Кто-то орет: — Оставайся здесь и не двигайся! Кто? Они имеют в виду меня? Это Мэттью Браун? Боже, что, черт возьми, тут творится? Кто-то еще тоже кричит, но я не могу понять, что именно - оттуда, где я лежу, я даже ничего не вижу, потому что мне мешает этот сраный мусорный контейнер. Теперь топот и грохот бегущих шагов, и у меня слабая вспышка надежды, что это копы. Наверняка кто-то уже прослышал о нарушении порядка? Здесь так чертовски громко, Джек должен был это услышать из Куантико. Пожалуйста, будь это ты, Джек, усиленно думаю я, я буду так благодарен, я никогда не буду умничать перед тобой снова. Большинство людей обращаются к богу в такие моменты, обменивая его вмешательство на договоренность, которую они никогда не сдержат. Какого хрена я взываю к Джеку Кроуфорду? Нет, звук шагов становится слабее - человек убегает, а не прибывает. Мне кажутся звуки ударов, но после я осознаю, что это просто мое сердце бешено колотится в ушах, артерии пульсируют и бьются. Ох, черт, черт, это ужасно, это действительно очень плохо. Если кто-то режет меня (если Мэттью Браун режет меня своим злобным маленьким ножом, лезвием, похожим на зубы в ухмылке), то мое сердце бьется так сильно, что я истеку кровью в этом переулке в течение минуты: все мое воображение, вся моя эмпатия - вся моя жизнь хлынет в канаву какого-то богом забытого переулка. Представляю Джека и Зеллера и Прайса - их шокированные, окаменевшие лица, когда они будут везти меня в морг. Алана будет плакать. Возможно, ты прочитал бы об этом в газете, попивая vespetrò на каком-нибудь балконе где-то за границей, в шляпе, краями склоненной на лоб. Заплакал бы ты? Ощущаю внезапный всплеск беспомощности. О боже, я не хочу умирать здесь; не здесь, не так. Не в одиночку. Не без тебя. Это твоя вина, это все твоя вина. Почему ты не позволил нам упасть в объятиях друг у друга так, чтобы океан поглотил нас? Почему ты не мог просто отпустить нас вместе? Мы должны были уйти вместе. Такой был мой чертов замысел. Прищуриваясь, я могу сосредоточиться достаточно, чтобы видеть на расстоянии нескольких футов перед собой, и первое, что я замечаю, это рубашку Slipknot парня из бара. Он свернулся на земле, почти аккуратно, но хотя его лицо в тени, я все равно вижу скрученный, неестественный наклон его шеи. Его глаза все еще открыты, словно он смотрит прямо на меня слепым, остекленевшим взглядом. Он мертв? Это был Мэттью Браун? Ох, блять, готов поспорить, это был Мэттью Браун... он сделал это, а теперь он возвращается за мной. Перекатываюсь на спину, все еще изо всех сил пытаясь втянуть воздух в свои ноющие легкие. Остроконечная луна мерцает над головой, словно кусок яркой кости в небе, и я вижу, как мои выдохи поднимаются к маленьким замороженным облакам. Звезды тоже очень яркие, кусочки сияющего льда во тьме, но я не знаю названий этих созвездий. Ты бы их знал. "Я верю, что некоторые из наших звезд всегда будут одинаковыми", - это я однажды сказал или ты? Думаю, это был ты. О боже, я, должно быть, ударился головой при падении, не могу думать о том, что надо. Так болезненно и бессмысленно осознаю многочисленные глупые и неуместные детали: тупоконечный кусок брусчатки под головой, как моя левая нога вклинилась под правую, как мои пальцы покалывает и как они пульсируют от боли из-за кусачего холода. Вставай, вставай, Уилл, отчаянно бормочу я самому себе, вставай, блять, СЕЙЧАС ЖЕ. Уголком глаза замечаю застывшую тень и понимаю, что кто-то наклоняется ко мне, протягивая руку, и я слепо протягиваю свою, хватаясь за запястье, цепляясь, тяну к себе, чтобы увидеть, кому оно принадлежит. И я поднимаю взгляд. И это ты.